Когда хочется уехать в тайгу и дописать, наконец, свой рассказ о девушке из 1870 года. Можно еще попасть в лапы к маньяку, поехать с ним в подвал, там его связать, а самой сесть и дописать, наконец, в желанной недоступности для всех свой рассказ.

Я не собиралась писать рассказ про маньяка, я лишь написала Виталию Тимофеевичу про свои мысли о маньяке. Виталий же Тимофеевич увидел рассказ. И я написала его.

Этот рассказ стал заготовкой к большому циклу о девушке-сироте с диагнозом “психопатия”, сумевшей стать нормальным членом общества. И ее диагноз, который впоследствии снимут, давал ей силы принять себя и взять ответственность за свою жизнь.

Ее будут звать Лиля. Это нежное имя никак не соответствует ее личности. Она жесткая, жестокая, не умеющая испытывать страх. Но она не психопат, настоящие психопаты не могут испытывать любовь к кому бы то ни было, а Лиля очень любит свою сестру…

Лиля не будет писателем, но то, что она странная, может жить в нечеловеческих условиях и не испытывает страх и неудобства – это мне знакомо во время написания рассказа. Думаю, все писатели знают это состояние.

Референс моего персонажа Лили – Лизбет Саландер, девушка-хакер, несправедливо признанная властями недееспособной, главная героиня серии книг шведского писателя Стига Ларссона.

ДОПИСАТЬ РАССКАЗ

Тьма за окном электрички прятала унылый пейзаж петушинского направления. Ночью в электричке было хорошо, особенно, когда представляешь себя снаружи – холод, промзона на южной стороне и бесконечная застройка на северной, – и едет электричка с освещенными желтым светом окнами. Ты представляешь, что стоишь на платформе и видишь, как люди в электричке едут домой.

Своего дома у нее не было. Дом был только в фантазиях, размышлениях, планах на будущее. Вместо дома была квартира, кажется, своя. А может, съемная. Ей было все равно уже несколько лет. Всю квартиру она легко отдала бы за свой компьютер с вордом и интернетом. Отдавать, однако, было нельзя: нужно было где-то ночевать и откуда-то по утрам ездить на работу. Слава Богу, никто такой обмен не требовал и не предлагал. И утром она просыпалась, выходила из квартиры, садилась в электричку, а вечером ехала электричкой обратно в квартиру спать. А писать было некогда. Потому что была только работа и сон в этой квартире.

Давно прошло время, когда она радовалась, что есть работа, а значит, и деньги на жизнь. Уже несколько месяцев она пыталась найти время, чтобы писать. Пробовала работу прогуливать, болеть, филонить, сбегать до окончания рабочего дня. Теперь она нашла новый метод: писать урывками. Пока едет в электричке, а в темных окнах хмурый местный пейзаж.

Сумка лежала рядом. Она сосредоточенно писала в блокноте очередную сцену. Пока сцена была яркой, нужно было успеть ее сохранить. Краем глаза она, конечно, видела мужчину напротив, сосредоточенно наблюдающего за ней. Он был ей неприятен своей настойчивостью. Он был неправильный. Неправильная куртка, неправильный взгляд, все подозрительное и неправильное. В глубине души она, конечно, испугалась его, но спасать ее было некому, поэтому она постаралась забыть, что человек напротив на самом деле источает угрозу. И потом, какая бы угроза ни была, главное было – писать. Потому что в сутки она писала всего двадцать минут. Пока едет в электричке, а за окном мертвый пейзаж петушинского направления.

Он сел к ней на скамью и плотно придвинулся. Она поняла, что надо что-то наконец сделать. Повернулась, чтобы посмотреть на него и вдруг ощутила, что к боку приставлен нож. Она сразу поняла, что это именно нож. Было остро и больно. И досадно, что не дали дописать.

Он указал ей на выход. Кричать было бесполезно: в вагоне, кроме них, никого не было. Слишком поздняя была ее ежедневная электричка. Она с сожалением побросала блокнот и ручку в сумку и первая пошла на выход. Он двинулся за ней.

Вышли в Салтыковке. На улице было гораздо хуже, чем в вагоне. Элетричка с желтыми окнами прогрохотала мимо на Петушки. Было уныло и страшно. Да еще в компании с этим маньяком. Наверное, сегодня она умрет, думалось ей. Значит, в этой жизни она так и не состоится как писатель, не напрасны были ее страхи. Вспомнилась любимая сказка Андерсена «Дикие лебеди». «Элиза до последнего вязала свитера своим братьям, а у меня нет такой возможности». Все было печально. А ее лучший рассказ вообще не будет дописан.

Они были уже в поселке. На одной из улиц маньяк остановился и прошел вперед, чтобы открыть калитку. Придержал калитку, пока она входила. Двор и дом были темные. На крыльце она терпеливо ждала, пока он откроет дверь. Представлялось, что это не маньяк, а добрый родной муж открывает дом, и сейчас они будут пить чай, а потом смотреть кино. Но не было ни дома, ни мужа, ни чая. Маньяк открыл дверь, и она прошла в дом.

Он указал ей на стул, а сам прошел в центр комнаты, присел и стал открывать люк в полу. Она сидела на облезлом шатающемся стуле с сумкой на коленях и думала, что мысль в блокноте еще может быть дописана. Пока он там откроет свой подпол… У нее еще есть время дописать страницу. «Чем я рискую?» – подумала она и достала блокнот и ручку.

Маньяк открыл люк, шагнул внутрь и стал спускаться вниз. Когда он спустился почти до конца, она встала, закрыла дверцу, вставила лежащий рядом ломик в отверстия для висячего замка. Маньяк стал изнутри стучать и ломиться обратно в комнату, что-то мыча. Она прошла обратно на свой стул. Маньяк, видно был немой, ломился без слов. «Да, скорее всего, немой, не из вежливости же он не орет», – подумала она.

Ей стало хорошо и спокойно. В доме, пусть и холодном, все же было теплее, чем на улице, а за полчаса в куртке и шапке в помещении она хорошо согрелась. И еще она поняла, что у нее, наконец, есть время дописать рассказ. Домой ее не тянуло, дома у нее не было. Вряд ли в подполе был второй выход наружу. За свою безопасность она была спокойна.

Через четыре часа рассказ был готов. Она еще раз его перечитала, внесла последние правки, надела куртку и вышла из дома. До станции Кучино, где находилась ее квартира, пешком было всего полчаса.

Дома она сняла куртку, шапку и сапоги и легла в кровать. Кажется, наконец, она была дома. «Больше никакой работы», – подумала она. Завтра утром она напечатает рассказ в ворде и пошлет в журнал. А потом сядет за следующий и не встанет, пока не напишет.