— Эй, пенсия, ты где? – Николай Николаевич, отставной полковник внутренней службы, дачник со стажем Кочегаров Николай Николаевич, зашел на мой участок. Подошел было к дому, но, услышав негромкое блеяние козы, повернул к сараю. Я была внутри, сидела на маленьком стульчике в центре и доила свою недавно приобретенную козу Белку. Меня, жительницу того же дачного товарищества, хитрую и странно бодрую для своего возраста литераторшу Николай Николаевич хоть и любил, но держал в строгости и моих хитростей и затей не одобрял.
— Утро доброе. Не темно ли вам тут, девушки? — Николаевич просунул голову под низкую притолоку, задев нависающий сверху ком заготовленного козе сена.
— Слава богу, зрение в норме, мимо сена не промахиваемся, — ответила я, продолжая доить любимую Белку.
— Норма нормой, а ведь света опять всю ночь не было. И до сих пор нет. У меня суп в холодильнике испортился.
— Куда же он делся, свет? – закончив процесс, я с трудом поднялась со стульчика и щелкнула выключателем. Коза застучала, переминаясь с ноги на ногу, копытами по деревянному полу. Света не было.
— Собирайся, сегодня собрание. Все товарищество хочет спросить у председателя, куда регулярно девается электричество с участков.
— Господи, какая скучища. В мои годы мне только митинговать ходить.
Николаич уже чапал к калитке.
— А плакаты нужно было сделать? – мне вспомнились советские парадные шествия на первое мая и седьмое ноября.
— Какие еще плакаты? – скривился Николаич.
— Ну, с призывами. «Долой тунеядцев», «Слава труду»… — меня мало волновали общественные проблемы. Я была слишком старой, чтобы обращать внимание на бытовые условия. Нет света? Ну, завтра дадут. А сегодня обед и на костерке сготовим. Потому пропустила начало войны кооператива с собственным председателем. – В общем, лозунги какие-нибудь.
— Нашего председателя без лозунгов застрелят за вредность, — у Николая Николаевича, как и у многих других местных, были личные счеты с председателем. – Безобразник.
По дороге на место сбора правления и членов кооператива я узнала, что жизнь в товариществе печальная, и печальна она уже больше двух лет, с тех пор, как председателем правления избрали Ефима Акимовича Купулько, такую, казалось бы, скромную и всерадеющую личность. Старый председатель дядя Василий, занимавший свою должность много лет, отошел от дел по причине здоровья. Заниматься общественной деятельностью никто из владельцев дач не жаждал, потому активность одного из членов-дачников все восприняли с радостью. И с облегчением избрали Ефима Акимовича главой правления. О чем не перестают жалеть до сих пор. Ефимчик, как ласково называла его жена, оказался редким хапугой и даже откровенно вором. Управу на него найти было невозможно, Купулько все грехи отрицал, всегда выходил сухим из воды, а денежные взносы товарищей-дачников продолжали уходить в никуда. Ответственные организации свет товариществу отключали, газ не давали, перед въездом на территорию поселились какие-то гастарбайтеры со своим скарбом и стиранным бельем на деревьях, зимой дорожки на территории не чистились, общая дорога летом не ремонтировалась, и это были далеко не все «нововведения» проклятого Купулько.
— Неужели ты это все впервые слышишь? – с печалью в голосе вопрошал меня Николай Николаевич по дороге.
— Неужели его так трудно уволить?
— Не уволить, а переизбрать. Но он как заколдованный. Не переизбирается. Да сейчас сама во всем убедишься. Все-таки ты социопатка, Антоновна, так не интересоваться общественной жизнью.
Свернув в последний раз, мы вышли к месту общего сбора. Это была небольшая полянка, где сходились несколько улиц. Здесь уже стоял галдеж: обсуждали пропавший свет. Председатель Ефим Акимович стоял у стола подле забора и громко оправдывался. Я присела на лавочку у чьего-то участка.
— Поломка у них там, у нас все заплачено вовремя! Вот счета! Вот оплата! – размахивал он пачкой бумажек. — Приезжали сегодня, проверяли, дадут к вечеру электричество!
— А до вечера как жить? И так спали при свечах!
— Из колодца воды невозможно достать, насос-то не работает! – кричала худая женщина в штанах, замусоренных сеном.
— А ты ручками, ручками ведро доставай! – перекрикивала ее кругленькая Наталья Ивановна, жена председателя.
— Телефон не зарядить! А вдруг мне скорая понадобится!
— Товарищи, у наших подзаборных гостей с юга свет, между прочим, есть! Это как понимать, а, Ефим Акимович? – прогудел кто-то басом из толпы.
— Не знаю ничего, это не в моем ведении! Кто чего жжет за заборами!
— Товарищи, да что мы спорим, у него-то самого свет всегда есть, станцию себе оттяпал! А у нас хоть трава не расти.
— Мусор опять не вывезли, вонь идет! Почему машины вторую неделю нет? – кричала дачница, которой не повезло иметь участок рядом с мусорными баками товарищества, но ей в общем гаме никто не отвечал.
— Да переизбрать Купульку надо!
— Не имеете права! – в страхе взвинчивался законный председатель.
— Николаич, пошли отседова, свет можно и дома подождать, — я встала, расстроенная, со скамеечки. – Мне еще в лавку надо за хлебом.
— Иди, я пока правды поищу тут. – Николай Николаевич все еще надеялся словами приструнить председателя.
В маленьком магазинчике а-ля сельпо на территории товарищества, где дачникам предлагались на продажу и гвозди, и лопаты, и семена, и хлеб, я неожиданно для себя обнаружила председательшу Наталью Ивановну Купулько, которая, тоже, видимо, не стала дожидаться конца собрания, оставив мужа на съедение толпе. Рядом с ней стояла дачница в мужском картузе на голове, которая с горящими глазами негромко что-то рассказывала председательше. Подойдя ближе, я уловила в их разговоре слова «привидение», «сохрани, Господь», «обомлела» и «пропей валярьянки, полоумная».
— А напротив на пустом участке огоньки забегали сами! – божилась дачница, — прямо полтергейст! А у нас на веранде хлеб кто-то регулярно оставляет! И машина какая-то по ночам ездит мимо, туда-сюда, туда-сюда! Ночью темно, не разглядеть! А я сижу вчера, свечку зажгла помолиться, а она возьми и погасни! Жуть страшно!
— Люди на дачу приезжают поздно, обычное дело! Я, Васильевна, всегда около часу ночи спать укладываюсь, и все тихо в поселке, не выдумуй!
— Я все машины знаю, у ворот живем! Не та машина-то, чужая! Большая, черная, без огней! И туда-сюда, туда-сюда!
— Ох, грехотворка, Васильевна! Ты и днем страху наведешь! Молись больше! Пошла я, дела у меня дома, — и, подхватив сумку с купленными продуктами, председательша поторопилась ретироваться из магазина.
На следующий день я понесла соседу пироги.
— По-моему, Николаша, их можно только выдавить из товарищества. Тогда и место председателя само собой освободится.
Николаич сразу согласился со мной:
— Если дом продадут, то, конечно, и председателем Купулька уже не сможет быть. Кто ж спорит. Только в природе не существует средства, чтобы вора от кормушки отвадить.
— Ну жену-то Ефим Акимыч послушает?
— А зачем этой черемше от собственного дома избавляться? Дом добротный, двухэтажный, не дует, сад у них какой яблоневый. Пусть они и не круглый год здесь живут, но место хорошее.
— Затем, что пора им отсюда ехать! За грехи отвечать надо.
— Ну иди, напугай их Божьей карой. Косу не забудь. Девяносто лет, а наивности, как у дитяти. Ээх, Антоновна, не знаешь ты жизни…
Однако коварный план у меня уже созрел. Жажды справедливости (а может, приключений) всегда было у меня больше, чем разумности.
Вечером сосед зашел ко мне в гости. За чаем я его посвятила в часть своей задумки. По моему разумению, план был идеален: в случае удачи мы избавляемся от председателя, ну, а если не сработает, то все будет списано на то, что дачница Ольга Антоновна выжила из ума на старости лет.
— Николаич, ты, главное, не настаивай, когда за деньгами придешь к ним. Скажи, нет, так нет, другие пожертвуют. Скажи, взнос на похороны – добровольное дело всегда было. Твоя задача — не личное обогащение, а доведение до сведения, что Антоновна покинула этот мир.
— Я молчу о том, что ты абсолютно сумасшедшая, это известно давно, и никто не сомневается. Мне интересно другое: как смерть одной бабки-сочинительницы может вынудить председателя отдать долги обществу?
— Очень интересно слушать, как старый бюрократ-чинуша пытается проявить генетически отсутствующую у него фантазию. Иди спать уже, Николаич.
— Ты чокнутая.
— По поселку проедешься утром?
— Как скажешь.
Николаич ушел, а я принялась шить себе новый наряд из белой простыни и таки рисовать лозунги, правда, иного содержания, нежели призывы к труду.
Утром Николай Николаевич, в надвинутой на самые глаза кепке, – чтобы не признали свои — выкатился из гаража на мерседесе-минивэне «Вито». Мерседес принадлежал моему внуку Антоше и хранился на даче. Под лобовое стекло машины я положила собственноручно сделанную накануне табличку с кириллической надписью «Ритуал».
— И не возвращайся, пока тебя не увидит кто-то из Купулек! – крикнула я соседу на прощание.
Мерседес марки «Вито» был, конечно, меньше в размерах, чем стандартный ритуальный микроавтобус, использующийся для перевозки гроба и родственников на кладбище. Но мерседес Антоши был черного цвета и с затемненными окнами. Плюс лежащая впереди эпитафия отметает все сомнения.
Отставной полковник, получивший задание поработать наемным водителем, вернулся уже через десять минут.
— Дома они. Я медленно проехал мимо их участка, Наталья Ивановна даже занавесочку у окна отодвинула на машину посмотреть.
— Загоняй быстро мерседес в гараж и иди за деньгами. Теперь у нее даже вопросов не возникнет.
— А может, тебе в гроб лечь, мало ли, придет проверить? А гроб мы тебе сейчас быстро из буфета сделаем, а?
— Иди-иди, товарищ полковник, еще благодарен будешь мне. Смотри, ни с кем не общайся, чтоб добрым людям не врать!
— Да понял, понял, — и ушел, бурча под нос.
Еще через двадцать минут Николаич отчитался о втором задании.
— Ну, денег она не дала, сказала, мелких нет, Бог подаст. Но о том, что ты покинула этот мир, председательша теперь в курсе совершенно точно.
— Вот паршивка! Жалко сто рублей на веночек!
— А ты, конечно, умница, смущать людей враньем!
— А ты б не участвовал в моем заговоре, раз такой праведный.
— Так я еще и крайний! – оскорбленный Николаич развел руками и ушел обижаться к себе домой.
Следующие несколько дней, вернее, несколько ночей, в мою задачу входило кататься примерно с полуночи до половины первого на внуковом мерседесе под забором у председателя. Как я заметила, улочка, где стоял их дом, была наклонная, потому я, вырулив на нее, выключала двигатель и огни и накатом медленно съезжала до самого конца, поглядывая, не видать ли кого в окнах председателя. Затем объезжала поселок и снова ехала мимо дачи. Но никого видно не было. Я совсем было отчаялась, что машину заметят, как Николаич меня успокоил.
— Сейчас видел в лавке нашу Наталью свет Ивановну, была она без привычного апломба, тихая и какая-то нервная. Твоя работа?
— Ну что ты! Просто Господь Бог ей показал, что надо верить людям.
Дело в том, что на боку моего мерседеса, разъезжающего по ночам под окнами председателя, была вывешена простыня с надписью «Убоись свидетелие тленности земныя!», которая под фонарями была прекрасно видна.
— А ты не боишься, что эти самые люди придут к тебе на участок узнать, чем помочь родственникам умершей? Или ты думаешь, что председательша будет молчать о новостях?
— Пфф, тоже мне новости: померла старушка, живущая на краю огромного кооператива. Кто меня тут знает, кроме тебя? Не будет она ничего обсуждать.
Итак, полдела было сделано. Я перестала ездить дозором, но каждую ночь начала оставлять у калитки Купулек по огромной свече и куску хлеба. Результат свечных диверсий я проверить не могла, однако нехитрое добро все же исчезало, что вселяло в меня надежду. Оставалось самое трудное: личный всепобеждающий контакт.
Конечно, я боялась разоблачения, однако отступать на полдороге не хотелось. Хотелось додавить врага до победы.
Однажды ночью (но до часу ночи, чтоб Купульчиха не спала) я прихватила с собой свое новое простынячье одеяние и незванным гостем отправилась к врагам. Открыв калитку, которая у Купулек на замок не закрывалась, я прошла к дому и стала тихонько стучать в окно одной из комнат. Лицо мое было под простыней. Тихий стук по стеклу в ночи звучал особенно завораживающе. Стучала я довольно долго, не меньше пятнадцати минут, потом в доме послышался то ли вскрик, то ли вздох и стук мебели. Я медленно отошла от окна и проплыла мимо веранды к калитке, вышла на улицу и так же неторопливо пошла с улицы прочь. Погони за собой я не ощутила.
На следующую ночь я повторила свой маневр, но результата опять никакого не последовало. Николаич несколько раз ходил в лавку якобы за хлебом. Председательши видно не было. На третью ночь я стала стучать в дверь. Так же тихонько. Вдруг я явственно услышала голос Ефима Акимовича: «Да надо взять и открыть, что это такое, в самом деле!», а дальше последовала какая-то возня. Через полминуты дверь открылась, в лицо мне ударил свет из веранды. Я стояла в капюшоне из простыни на голове, открытое морщинистое лицо было бледное от пудры из косметички дочери. Опустив глаза, подведенные черными тенями того же происхождения, я не шевелилась. В руке у меня была зажженая свеча. Потом, так и не подняв глаза, я забубнила голосом без всякого выражения:
— О прехвальный и пречудный пророче Божий, отврати от нас, пречудне пророче, предстательством твоим праведный гнев Божий…
Никакой реакции не последовало, тогда я попыталась войти в дом, поставив одну ногу, простую такую босую ногу, на порог.
Послышался жуткий крик, кричала измученная Наталья Ивановна. Дверь захлопнулась, чуть не придавив мне пальцы, а я, понимая, что роль надо играть до конца, медленно развернулась и, спустившись со ступенек веранды, походкой привидения потопала прочь.
Сзади я слышала крики хозяина: «Дай я сейчас разоблачу его, ишь, хулиганье!» и увещевания супруги не делать лишних движений. Погоня все же состоялась, и я уже готовилась к позорному разоблачению, но вдруг топот прекратился: Ефим Акимович, сделав несколько шагов, так и не решился меня догнать и притронуться к странной белой фигуре.
На этом этапе я решила угомониться и ждать результата. Дальше пугать бедных Купулек я опасалась: здравый смысл мужика в доме, Ефима Акимовича, вполне мог перевесить суеверные истерики его супруги. Ждать уехала подальше, в московскую квартиру. Коза осталась на попечении верного Николаши.
Через две недели раздался звонок. Звонил Николаич.
— Алло, старая… ты жива?
— Чего мне сделается. Жива, но прячусь от праведного гнева председателя.
— Слышь… уехал он. Супружница еще две недели назад с баулами укатила, а Ефимка вчера вот. Дом на продажу выставлен. Объявление на заборе. Нового председателя выбираем сегодня. Только ты не спеши возвращаться, люди узнали, что ты померла, денег нанесли, продуктов, даже венок на могилку… Не знаю, как тебе и воскресать в таких условиях. Не простят. Порешат же, Антоновна, старый ты натюрморт… А венок я сохранил, чтобы ты не расстраивалась. Пригодится, как думаешь?
