– Ээх, затопим печку, затопим! – дед радовался тому, что мы с внучкой, наконец, под его защитой, а не в чужом доме у посторонних людей.
– А дров на зиму хватит, па? – спросила я и внезапно разревелась. Напряжение последних дней, нет – последних лет, наконец, дало себя знать. Оказывается, я была очень несчастная: Ромки дома вечно нет, продукты покупать не на что, живу, как афганская нелюбимая жена в чужом доме. Я плакала и плакала, и слезы были бесконечные. Папа растерялся, сказал, чтоб я немедленно успокоилась, и ушел готовить чай. За ужином он посоветовал мне не надеяться на восстановление семьи и подавать на развод, а там, не откладывая дела в долгий ящик, требовать алименты, вот и будут деньги на дрова.
– Пап, дай мне время привыкнуть к моему положению «разведенки» и одинокой мамы, я в первый раз от мужа ушла, – было горько осознавать, что любимый Ромка не просто подвел, но и неудержимо терял в моей голове статус «любимого мужа». Скучный какой-то брак вышел…
Отец жил в Верее – самом маленьком городе Подмосковья. Дом его был небольшой, деревянный, построенный лет пятьдесят назад. Я лежала в нашей с дочкой комнате на старой кровати, сквозь отсырелый пододеяльник меня неприятно кололо солдатское одеяло. Как жить дальше, я понятия не имела. Два года с мужем ушли впустую. От окна шел холод, от печки жар. Дом пахнул сыростью, а стены новой вагонкой. После Москвы за окном было непривычно тихо и невероятно темно: смотришь в потолок и удивляешься, что ничего не видно. “Как-нибудь”, – подумала я и уснула, провалившись в неизвестность будущего.
Утром началось освоение нового места жительства, надо сказать, довольно запущенного без женской руки. Однако уже через неделю я с трудом вспоминала, что такое фаянсовый унитаз и ванная в итальянском кафеле. Здесь туалет был во дворе, канализация отсутствовала, зато был проведен газ, которого, впрочем, не хватало, чтобы достаточно отапливать дом. Дедушка наш колол дрова и топил печь, как он выражался, «для сугреву», я готовила на газовом баллоне обед, драила полы, двигала мебель и вообще радовалась, что в доме есть не только газ, но и электричество. Пылесос, правда, мне выдан не был, потому ковры пришлось чистить вручную. Дом нашего деда сильно отличался от загородного имения моих бывших мажористых родственников, в первую очередь, тем, что здесь я ходила, не крадучись, и дышала, не таясь. А еще я, наконец, оказалась во главе хозяйства. Рядом с молчаливым любимым папкой я постепенно отогревалась.
– Да какой он муж! – негодовал отец, когда речь заходила о моей бывшей семье. – Так, приблудился… нехай себя ищет. – Я злилась и обижалась, но – странное дело – знала, что в то несчастливое для себя семейство точно не вернусь.
Так мы прожили зиму. Вопреки моему оптимистическому настрою, понимание, как жить дальше, не приходило, да и Ромка не звонил, однако после моего похода в суд начал молчком выплачивать алименты. Я стала похаживать не только на рынок и в банк, но и в церковь, и даже встала на очередь в местный детский сад. Появились подружки с детьми. Санька научилась разговаривать. Слова «папа» в ее лексиконе не было. Каждый вечер я засыпала, глядя в темноту потолка и бесплодно размышляя о превратностях своей судьбы. Благодаря моим усилиям дом стал теплым, появились новые половички и скатерти, солдатские верюги на кроватях сменились на сшитые мною одеяла из синтепуха, а весной я до того освоилась с деревенской жизнью, что бесстрашно принялась за огород.
В огородничестве я ничего не смыслила. Понятия интернета в Верее, равно как и в моей голове, тогда не существовало, и я обложилась книгами по садоводству и прочему земледелию. Все свободные деньги стала ухать на покупку рассады и черенков. Дочка возилась в сколоченной дедом песочнице. Мама же кверху задом изображала трактор и радостно вспахивала вокруг дома землю. Роль Мичурина мне нравилась все больше. Я уже представляла себе, какой прекрасный вырастет яблоневый или, может быть, вишневый сад на нашем участке. Перепахав лопатой пару соток песочка на участке, я насадила несколько рядов будущего сада и стала ждать результат. Про овощи я тоже не забыла: под лук, морковку и прочую полезную редиску была отдана еще сотка участка. Остальная земля была по нашей семейной традиции посвящена выращиванию картошки. Бывший муж презирал культивацию съестных припасов в принципе, предпочитая покупать овощи в супермаркете не только уже выращенные, но даже и порезанные, а иногда и вовсе сваренные. В отместку я сажала и сажала картошку, пока чуть не засадила даже дорожки к дому. И тогда я вспомнила о цветах.
Я вдруг обнаружила, что ни одного цветочка, кроме диких одуванчиков, на папином участке не было. Как назло, соседние дома утопали в разного рода сиренях и жасминах. Я отпросилась у папы на день, оставив ему трехлетнюю Саньку, и поехала в Москву на рынок «Садовод».
Нагруженная пакетами с семенами редких гладиолусов и рассадой холодоустойчивых роз, я, на свою беду, зашла в книжный магазин, где обнаружила справочник зарубежного, судя по фамилии, автора по благоустройству садов и постройке на них прудов. Схватив книжку и закрыв глаза – чтобы, не дай бог, больше не нахватать других дорогущих книг, я прошла к кассе.
Проглотив книжку за время поездки домой, вечером я с великим энтузиазмом рассказывала папе и заодно дочке о последних достижениях в области австрийского частного прудостроения. Санька с радостью восприняла мысль о купании в саду, однако наш дед выразился в том духе, что картошку квадратно-гнездовым способом у себя на дорожках он еще терпел, а вот пластмассовую ванну размером три на три для искусственного пруда он покупать не желает.
– Но ты только представь, там можно будет разводить золотых рыбок! – не унималась я.
– Комары там разведутся, а не рыбки! Сожрут! – папа был неумолим, и с рыбками мне пришлось отступить. Саньке дед купил маленький надувной бассейн, и ребенок был счастлив. Для мамы была приобретена новая лопата, после чего мама ломанулась высаживать вдоль забора шиповник и розы.
Но картинки, а точнее, фотографии, из глянцевой книжки известного австрийского садовода господина Маркхофа не давали мне покоя. Породистые булыжники, стволы карликовых деревьев, завязанные в узлы, синие мохнатые кустарники, стриженая, как будто искусственная, ярко-зеленая травка. А на фоне всего этого великолепия – непременно замок, обсаженный розовыми кустами. Я хотела замок. Или, на худой конец, чтобы мои подзаборные розы наконец-то перестали погибать. Обнаружив однажды утром, что засох лелеемый мной последний кустик грандифлоры, я усадила Саньку в коляску и отправилась искать помощи у более опытных соседок.
Дойдя до ближайшего чудесно выглядящего участка, на котором хлопотала пожилая женщина, я бесстрашно поздоровалась и похвалила ее райские кущи. Хозяйка Людмила Ивановна, интеллигентная женщина лет шестидесяти, действительно оказалась садоводом, прекрасно, судя по результатам, разбирающейся в розах. Также она любила ругать современную власть, которая была, к ее огорчению, не коммунистическая, алкоголиков, которые регулярно срезали у нее цветы, и Подмосковье, в котором были «не те запахи», что в ее родном Краснодаре. Кроме роз, мне от нее ничего не надо было, но пришлось слушать полный набор: поток сознания Людмилы Ивановны, как быстро выяснилось, прервать было невозможно. Зато она позвала меня завтра в гости на чай. Не став испытывать судьбу и не пытаясь ломиться в другие дома, мы с дочкой отправились домой готовиться к визиту: печь пирожки и готовить вопросы по выращиванию роз в суровых подмосковных условиях.
Вытаскивать из Людмилы Ивановны сведения по садоводству было очень трудно, но я никуда не спешила. В моем, так сказать, лице соседка-сварливица обрела благодарные, терпеливые и, главное, молчаливые уши. Громя современные реалии, а особенно повсеместное пьянство, Людмила Ивановна иногда все же выдавала ценную информацию по уходу за садом, которую я, не стесняясь, записывала. До меня за Людмилой Ивановной, видимо, не записывал никто, что ее поражало, однако не мешало в пылу беседы весьма часто на меня покрикивать, и вообще считать своей собственностью. Нетрудно было догадаться, почему соседку так редко посещали две ее дочери.
Сначала я помогала Людмиле Ивановне по саду и вообще хозяйству, чуть позже стала пробовать выращивать что-то уже на своей территории. К середине лета высаживаемая флора на моей делянке уже не засыхала сразу после посадки, и я решила, что пора мне отдохнуть от эмоциональных излияний милейшей Людмилы Ивановны.
Как-то роскошным июльским утром, проскользнув, незамеченная, мимо участка моей властной наставницы, я покатила коляску с дочкой в центр Вереи, где находились банк, центральный рынок и автовокзал. Пройдя по всем садовым магазинчикам и потратив на саженцы все, что было разумным потратить (а на это ушло всего полчаса), я купила дочке мороженое и поехала домой. Розы розами, а настроение мое было печально. Передо мной стояла самая распространенная в этом мире проблема: на что жить? Как кормить дочь и на что покупать саженцы? Ночь за ночью разглядывая невидимый потолок, я размышляла, как можно подработать. Дедушкина пенсия вся уходила на газ, электричество и стандартный еженедельный набор продуктов. Алименты мне насчитали минимальные: Ромка до сих пор числился безработным. Клеить объявления, как в свою бытность женой неудачливого музыканта, я бы уже не пошла ни за какие коврижки. Да и вряд ли был в нашем малообитаемом городишке такой же спрос на расклейщиков, как в могучей на продавцов Москве.
Вдруг я вспомнила, что в стоящем на краю рыночной площади самом неопрятном садовом магазинчике на двери висело объявление «Требуется бухгалтер», а за плечами у меня был как-никак двухмесячный курс бухучета. Да, было дело, искала себя, вердикт преподаватель мне вынес тогда однозначный: счета и цифры – это не мое, и я на бухгалтерии поставила крест. Но вот, кажется, мой опыт может пригодиться.
В девять утра мы с дочкой были на месте. Объявление висело, а вот продавцы в павильоне с мутными окнами отсутствовали. Мы заняли наблюдательный пост напротив, Санька оккупировала дерево, я устроилась на бордюрчике. В десять тридцать магазинчик открыла невыспавшегося вида девушка лет сорока. Это была наемная работница, которая не отказалась соединить по мобильнику меня со своей начальницей. Спустя десять минут я была принята на работу (неофициально) и уже несла домой первые накладные на обработку: начальница, убедившись по телефону в моей достаточной для оформления бухгалтерской первички квалификации, дала добро на работу дома. Отец подивился нынешним порядкам приема на работу:
– Обманут. Где твоя трудовая? Кто так на работу принимает? Требуй официального устройства!
– Ну, обманут, и ладно. Подумаешь, два часа потрачу впустую, составлю пару десятков накладных, – беззаботно отозвалась я.
Но не обманули, хотя официально так и не устроили. Меня это не волновало: главное, платили зарплату. Аккуратно раз в неделю. Жить стало веселей.
Начальница моя оказалась нестарой унылой располневшей женщиной, жалующейся на мужа, погоду и хозяина павильона. Магазин, как выяснилось, ей не принадлежал. Оформлять накладные на товары входило в ее обязанности, однако Татьяна Юльевна предпочла нанять себе неофициального помощника, то бишь меня. Раз в неделю она появлялась в магазине, отчитывала молчаливую Светку-продавщицу за грязь и ругалась по телефону с хозяином магазина Азатом Азатовичем, владельцем примерно двадцати садовых ларьков по всему Подмосковью. Азат Азатович, кавказский мужчина, не желал терпеть эмоции неисполнительной Татьяны Юльевны, а раздражительная Татьяна терпеть не могла разгребать проблемы своенравного Азата Азатовича. Неряха и пьянчужка Светка забивала на них обоих, равно как и на продажи саженцев, отсиживая положенные рабочие часы и выкуривая по пачке сигарет в день. С легкой и ленивой руки управляющей Татьяны очень скоро я стала вести всю бухгалтерию магазина, а во время попоек Светки также стоять за прилавком. Рот у меня не закрывался, и постепенно я стала «своей», раздавая направо и налево полученный от наставницы-соседки бесценный садоводческий опыт. Темпераментный и хитрый Азат Азатович затягивал разговор о моем официальном оформлении, подкидывая мне премии, а я все больше и больше командовала в его магазине. Зимой мы продавали в основном корма для животных, и мне было скучно; на продажах морозилась, в основном, Светка, а ближе к лету вновь начали садовый сезон, и уж тут я развернулась. По моим просьбам Азатович завез декоративные камни для облицовки ландшафта, садовые скульптуры и прочие предметы экстерьера моих любимых голландских замков, включая огромный ассортимент плетистых роз. Постная Татьяна Юльевна к тому времени незаметно исчезла с горизонта, а в магазинчике образовался настоящий кружок ценителей садовых роз, включая и мою неуемную активистку-коммунистку Людмилу Ивановну. По моей просьбе папа соорудил два шикарных деревянных стола и лавки, и в образовавшемся патио у нашего садового ларька дамы-пенсионерки теперь чинно пили чай, обсуждая особенности выращивания цветов на кислых верейских почвах. Моя Санька проводила время в детском саду и дома с дедушкой.
В июне я впервые побывала на выставке ландшафтной архитектуры и флористики, где даже беседовала с настоящими австрийцами. К тому времени верейский магазин был полностью в моем управлении, который, увы, был самый убыточный среди владений Азатовича. От оборотистого кавказца стало регулярно поступать предложение выкупить павильончик в свою собственность. Недолго думая, я поговорила с местным налоговым инспектором и по совместительству постоянной пожилой посетительницей кружка любительниц роз, после чего в наш павильон понаехали два суровых инспектора с проверкой. Никаких нарушений инспекторы не нашли, однако через неделю магазин был оформлен опасливым Азатом Азатовичем в мою собственность по смешной цене.
В день четвертой годовщины нашей с Ромой свадьбы я стала обладательницей своего бизнеса. К сожалению, муж об этом не узнал.

В семью я больше не верила. Я хотела быть независимой, богатой, жить в замке и с упорством бульдозера двигалась к своей мечте.