Небольшой частный жилой дом стоял на самом краю Города.  Когда-то – в 50-х – красивый и свежий, он давно требовал ремонта. Район, такой же негостеприимный, серый и опасный, как другие районы Города, засыпал.

Алена подошла к стенному шкафу. Открыла дверку на одной из полок. Внутри был сейф. Она набрала шифр, который помнила наизусть с детства. В сейфе лежало письмо. Оно было от папы и лежало уже сорок дней. На конверте без всяких марок было выведено: Оленке. Письмо было написано на листке, вырванном из старой советской тетради в клетку.

“Дорогая моя. Мне так не хочется оставлять тебя одну. Однако болезнь моя такова, что выбирать не приходится: скорее всего, меня не станет очень скоро. Доченька, я верю в тебя и всегда буду любить. Я вырос без родителей, а тебе повезло жить с папой до 20 лет.

Прошу тебя, не уезжай из нашего дома, по крайней мере, еще несколько лет. Дом будет тебя хранить. Это мое тебе благословение. А дед Витя всегда придет на помощь, пока ему это будет позволять его здоровье. Навещай его иногда. Будь умничкой: экономь деньги и ты разбогатеешь.

Твой папа.“

Сегодня прошло ровно сорок дней, как папы не стало. Следуя своему решению прощаться с папой в течение этого времени, Алена не заглядывала в сейф, где, как она знала со слов папы, ее ждало письмо.

Кладя письмо на место, Алена заметила в сейфе монетку. Это был рубль, обычный российский рубль, не новенький, но и не потертый. Денежка, на которую мало что в наше время можно купить. Она прошлепала босыми ногами в коридор и сунула ее в карман своего пальто, где рубль присоединился к другим монетам. “Будет завтра на буханку черного.”

 

Купив назавтра хлеб, Аленка отнесла половину деду Вите, прихватив также из дома кастрюльку борща. Дед Витя был одинокий сосед по их двухквартирному дому, друг папы, инвалид без ноги. Ногу он потерял в 1943, когда ему было всего 18 лет. Государство каждые пять лет выделяло Виктору Михайловичу новый запорожец с модифицированной педалью сцепления. Также дед получал скромную пенсию, которой едва-едва хватало на еду. Алена с детства убиралась в его квартире, готовила дедушке Вите еду и вообще любила доброго деда как своего собственного.

– Садись, доченька, вместе пообедаем.

– Не хочется, дед.

– Ничего, пройдет горе. Будем жить.

– Как?

– Садись. Вон какого борща наварила. Хозяйка будешь знатная.

“Нужна кому”, – подумала Алена. “Кто меня возьмет, нищую и без образования.”

 

Дома она снова перечитала папино письмо. Горе не отпускало. Пока был папа – было понятно, как жить, казалось, папа будет с ней вечно. Не думалось о будущем, учиться не хотелось. После школы Алена работала продавцом в разных магазинах, а когда СССР распался и начался дефицит, а потом и голод, стояла на рынках с банками варенья и солений собственного изготовления. Папа не хотел уходить со своего завода, надеясь, что  кризис рано или поздно закончится, и завод снова будет выплачивать зарплату. Однако вот не дождался. Сбережения, которые отец копил всю жизнь, сгорели во время инфляции.

Кладя письмо на место, в темную дыру сейфа, Алена почувствовала, что на дне что-то лежит: это был еще один рублик. “Не заметила вчера”, – порадовалась она. Почему-то ей стало весело. Несчастный один рублик – только спички и купишь.

 

В сейф она не заглядывала несколько дней, держа образ папы в памяти. Был август, время закатывания консервации. Алена старалась не думать о том, на что она будет жить зимой, когда закончатся ее овощные и фруктовые запасы с огородика. Урожай с участка у дома был, прямо скажем, невелик, а банок и вовсе было не сыскать днем с огнем. Вечером перед сном она перечитала письмо. Странно, но на нем она нашла еще один рубль.

“Завтра залезу на стул и обыщу сейф”, – подумала она, засыпая.

 

Денег у нее больше не было. Алена решила собрать мелочь, которая почему-то валялась в сейфе. Она поставила стул, залезла в сейф и принялась светить по его металлическим углам фонариком. Но нашла всего одну монетку. Рубль. “Тоже деньги”, – с грустью подумала Алена и принялась за стерилизацию трехлитровых банок для закатывания помидоров.

 

Дед Витя пообедал, похвалил суп Алены и поковылял на костылях к дивану.

– Вспоминай отца.

– Вспоминаю.

– Он у тебя стихи писал.

Годы детства не вернутся,

Не придет и юность вновь,

А под жизнью не прогнуться

Помогает лишь любовь.

 

– Красиво… У меня есть только одно его письмо.

 

Дома Алена заплакала и полезла снова читать письмо. Кладя его на место в сейф, она опять обнаружила рубль. Посмотрев на него, нахмурилась и отложила его в шкатулку на соседней полке.

 

“Господи, как прожить? Мне страшно. Работы нет. Даже банок больше не осталось, хотя овощей еще целый ящик лежит в подвале…” – думала Алена, засыпая. Зимой эти овощи, в виде консервации, стоили гораздо дороже, чем сейчас, сырые. Сейчас, летом, они были почти у всех.

 

Днем она убиралась у деда Вити. Дед смотрел по телевизору мультики. Из коридора, где Алена мыла пол, она услышала знакомые с детства фразы:

– Значит, надо что-нибудь продать.

– А что?

– А что-нибудь ненужное.

– Чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет!

 

Мешая за ужином ложечкой чай, уже для экономии без сахара, Алена подумала: “А если купить банок здесь, а продать их на Стромянке? И на вырученные деньги снова купить банки здесь? И закатать в них оставшиеся овощи? Нет, там рэкетиры, побьют. На дорогой рынок лучше не соваться одной.”

Перед сном она полезла прочитать письмо. На письме лежал рубль. Алена долго на него смотрела. Пробило двенадцать. Она закрыла и снова открыла сейф – рядом лежал еще один рубль. Она повторила процедуру с дверцей, но третьего рубля не появилось. Алена положила две монеты в шкатулку и пошла спать.

 

“Вечный рубль. Как в сказке”, – думала она.

 

Днем она несколько раз открывала и закрывала железную дверцу сейфа, но монетка появилась только на следующее утро.

“Итак, каждые сутки по рублю. За год 365 рублей. Пап, ну ты чего… зачем ты так со мной…”

 

“А может, это домовой?” Алена поделилась своим предположением с дедом Витей.

– Точно… Доченька, хорош придумывать… Какие еще рубли-монетки?

“А может, это дед Витя подкидывает? А признаваться не хочет…”

 

Через две недели она купила на собранные рубли трехлитровую банку и продала ее на соседнем рынке в полтора раза дороже. Ушло на это целый день, однако, когда банку купила какая-то тетка в девятом часу вечера, ее сбережения увеличились на десять рублей. Через два дня с помощью банок – утроились. Еще через день она еле убежала от рэкетиров. Тогда она стала закупать не банки, а спички и, переодевшись, встала в другой конец рынка. И каждые сутки в сейфе появлялся новый рубль. В последние дни сентября она накупила банок уже себе и закатала целую батарею консервации из последних овощей на продажу зимой. С учетом зимних высоких цен эта батарея должна была ей принести около трех тысяч рублей. Жить можно.

 

Тут произошел некоторый спад в торговле, потому что закупать товар больше было не на что. Спад был также в еде, но выручал дед Витя, которому государство чудом выплатило за какой-то давно прошедший месяц пенсию. Алена экономила как могла, и они с дедом питались вполне сносно.

 

Через месяц у нее началась настоящая торговля. Подкопив в шкатулке рублей, она снова пустилась в спекуляцию, сначала по мелочи разными товарами, а потом купила первую бутылку самогона. Не для себя. Для продажи. Бутылка ушла со свистом, и ее опять чуть не поймали бандиты, охраняющие рынок. Рынок они, конечно, не охраняли, а просто взимали мзду за свою территорию. Алене пришло на ум продавать водку ночью. Спрос больше, рэкетиры дальше. Торговали в дедовом запорожце. Дед охранял, Алена из-под полы – сухой закон в действии! – отдавала бутылки за хорошую цену знакомым алкоголикам, разъезжая по району. Она молилась, чтобы ее никто не сдал ментам. Это были самые главные бандиты, с которыми договориться было невозможно. Зато она договорилась с женщиной, которая гнала самогон, что будет ее постоянной сбытчицей. Вера, пожилая нездоровая самогонщица, согласилась только производить товар, сбывая все произведенное Алене и деду Вите.

 

Зимой с самогона она перешла на тряпки. За осень их запорожец примелькался, и, как ни прячься, встреча с ментами или бандитами была недалеко. И Алена открыла для себя новый потрясающий своими возможностями рынок: вещи! Несколько раз попав на мошенников, Алена поняла, как их различить и установила для себя несложные правила в купле-продаже. Не опаздывать, не обманывать, проверять товар на месте. Вскоре она обросла постоянными клиентами, как продавцами, так и покупателями. Несколько раз до нее все же добирались менты, и она провела несколько ночей в каталажке за незаконную торговлю. Но откупаться уже было чем. Рэкетирам она платила постоянную дань, а ментам – когда ловили, а бегала она быстро, несмотря на свои тюки с одеждой.

 

И каждый день ей в сейф падал новый рубль.

 

– Деда, может, ты все же объяснишь мне про рубли в сейфе?

– А? Какие рубли?

– Ну деда…

– Не знаю я про рубли. Иди сымай с огня борщ да обедать будем. Замуж тебе пора. Старый я стал совсем, немощный. Умру скоро.

– Дедуль, будем жить!

Дед покряхтел, сел, отставя костыли к стене, и взялся за ложку.

– Хороший борщ! Да со сметанкой…

 

“А что. Может, и пора. Приданое подкопила-то”, – думала Аленка, рассматривая дома стопки заработанных купюр, уже в долларах, сложенных в сейфе. Шел август. Прошел год с того дня, как папы не стало.

 

Деда не стало через месяц. Алена его похоронила и получила в наследство его половину дома. А во время ремонта обнаружила в стене, соседней с их квартирой, небольшое инженерное устройство: накопитель и рычаг. Разобрав стену, увидела, что к сейфу была подведена пластмассовая труба шириной на одну монету достоинством в рубль и механизм, срабатывающий при открывании сейфа. При этом она помнила, что механизм этот был к тому же как-то запрограммирован, чтобы рубль пропускать только раз в сутки. Дед Витя раз в несколько месяцев пополнял запас накопителя монет. А она получала свое наследство. И папино благословение стать богатой.