С самого утра в хате и на дворе была суматоха: сегодня приезжала тетя Люба. Ее дети, мои двоюродные брат и сестра, были привезены двумя неделями раньше. Я же сидела в Казацке с конца мая, ни одного дня не оставшись после конца школьных уроков в Москве.

Тете Любе в этом году было пятьдесят. Выглядела она максимум на сорок. Ее день рождения приходился на середину лета, и была традиция съезжаться всем родственникам: несколько дней сидеть за столами, отмечая ее день рождения. С другой стороны родни приехали двое внуков бабы Веры и их родители, которые были вечно заняты на работе и появлялись в Казацке только на неделю в июле. Все мои братья и сестры были младше меня. Хлопот бабе Вере хватало, лето я бегала по хозяйству, как угорелая, еле успевая хоть как-то высыпаться, потому что по ночам мы гуляли.

Тетя Люба была особенной – это был воплощенный позитив всей нашей родни. Ее было невозможно не любить, и мы, дети, это абсолютно не скрывали, хотя взрослые частенько осуждали Любу за глаза, да, бывало, что и в глаза. Но тетя Люба только отмахивалась. Она была боевая, азартная и авантюрная, никогда не скрывала своего мнения, а еще она знала о моей любви к Мише и хранила эту тайну. Самого Миши этим летом в Казацке не ждали: у него были какие-то сложности с учебой, и я затолкала свою любовь максимально глубоко, чтобы лишний раз не страдать. Мне было пятнадцать лет, и страдать я просто не умела.

Было напечено два захода хлеба, восемь поддонов с пирожками самой разной начинки стояло в углу кухни, огромная «гостевая» кастрюля борща на пятнадцать литров моими стараниями добулькивала на плите. Натерто ведро сырых помидоров для лучшей в мире баклажанной закуски, выгнано десять трехлитровых бутылей горилки. Сильно истреблено поголовье домашней птицы – кур, уток и индюшек. Отдраены полы в хате, постираны ковры и частично заново положен асфальт во дворе. Дед где-то по блату закупил запасную канистру бензина и спрятал ее в гараже. Это было лучшее время всего лета в Казацке для взрослых, детей и собак. Взрослые сидели до ночи под висячей лампой на дворе за расставленными столами, отдыхая душой, дети делали, что хотели и когда хотели, — ложились спать, устраивая в хате каждый вечер полный сабантуй, но это было время, когда никому ни за что не доставалось. Подростки – я, старший брат Никита и наши друзья со всей нашей улицы вообще не ложились спать, и нас не искали. Мы воровали себе на гульки горилки, а то и в открытую пили с дедом, который угощал нас втайне от бабы Веры. Собаки и коты, причем как наши дворовые, так и приходящие, обжирались объедками от пуза и нагло шастали между ног под столами.

Я еще шоркалась на кухне, отмывая плиту от убежавшего борща, а баба Вера уже без сил села на лавочку на дворе, что было редким зрелищем ввиду ее потрясающей трудовой выносливости. Дед с утра уехал на Тетянку за тетей Любой, и его ждали с минуты на минуту. Баба Вера начала бухтеть на него уже час назад, поминая недобрым тихим словом.

Наконец к воротам налетело с улицы наше младшее поколение и с криками: «Прыйихалы! Прыйихалы!» бросилось их отворять, тут же подъехал белый запорожец, и дед заглушил двигатель. Распахнул дверцу, выставил, как он любил, на костыль свою единственную ногу и закурил, отдыхая после поездки. Мы все бегали и кричали, целовались, обнимались, вытаскивали силой тетю Любу из машины, нападали на багажник, хватали сумки, совали тете Любе котят, поделки и синяки, хватали ее за руки, за платье, за бусы, тащили в кухню, в хату, и только бабыверино напряженное лицо мелькало бледным пятном там и тут среди невообразимой суеты.

Баба Вера объявила отдых до конца дня и назначила торжественную вечерю на шесть часов – сбор за ужином всей родни и соседей.

Когда ближе к девяти начались разливные хмельные песни, мы, дети, тихо смылись гулять до утра.

Утром за завтраком тетя Люба сообщила, что вчера она поговорила со своей родственницей из Очакова баб Валей, и завтра теть Люба берет всех-всех детей и едет туда на море. Баба Вера резко села на стул:

— Як на морэ? А кому ж я стики йижи наготовыла?

— Едем! – весело повторила тетя Люба и вышла на двор. Я радостно и одновременно очумело позыкрала по кухне глазами.

— Ну я тоже еду, да, да? – спросила я у бабы Веры.

— Нет! Нет, нет и нет! И бэз тэбэ там дитэй хватае! – накинулась на меня баба Вера, и я побежала искать защиты у тети Любы. Конечно, меня тоже взяли. Тетя Люба со словами «Анютку в обиду не дам» отправила меня собирать рюкзак. Баба Вера отчаянно ругалась, но ничего не могла поделать. «Чертов характер», — бубнила она на тетю Любу. Но тетя Люба победила.

В дорогу добрая баба Вера постаралась нам запихнуть всю еду, которую мы не успели съесть, кроме разве что горилки.

— Да ты хоть знаешь, куда тащишь такую ораву? Дэ вы там в Очакове будете жить?

— У тети Вали в хате, конечно! – тетя Люба была неподражаема в своем простодушии. — Я много лет у нее отдыхала.

— Так ты одна ездила! А сейчас у тебя пионерский лагерь! – не успокаивалась баба Вера.

— Разберемся, теть Вера! – на этом переговоры закончились. Я предусмотрительно пряталась за воротами.

И мы поехали. Как всегда, невозмутимый, дед довез нас до автостанции, мы сели в душный львовский автобус с синей полосой и двинулись до Николаева, где нам предстояла пересадка на Очаков. Дети были счастливы, накормлены, я за ними следила, как пионервожатая, и обожала тетю Любу. Она мне подарила море.

Море… Последний раз я была на море, когда мне было, кажется, лет шесть. Было немного страшно, не выгонит ли эта тетя Валя нас, едва увидя, но я решила во всем положиться на тетю Любу. Уж она умела найти общий язык со всеми.

Добравшись к вечеру до Очакова, города, где я никогда не была и, наверное, уже не буду, мы пешком дошли до хаты теть Вали. Уставшие, повалились спать, кого где положили, и я не успела рассмотреть хозяйку.

Утром я увидела толстую, необщительную пожилую тетку, которая лично меня невзлюбила с первого взгляда уж не знаю, за что.

— Да она добрая, она нам рада, — простосердечно успокоила меня тетя Люба, однако я предпочла с тетей Валей все-таки в одном коридоре не встречаться.

Утром всем табором пришли на пляж. Тетя Люба принялась расстилать принесенные покрывала, расставлять на песке сумки и обувь, вынимать из сумок еду. Мальчишки носились, взвихряя ногами песок, а меня позвало море. Я скинула кроссовки и настороженно пошла к воде.

Погода была тихая, волны наплывали и наплывали на мои босые ноги. В воде шумели дети, но я слышала только море. Оно знакомилось со мной. Оно было мне радо. Оно приветствовало меня и обещало любовь. Пораженная, я ушла на наше покрывало и сидела там, впитывая в себя шум волн и огонь желтого песка. Это было про меня: про мою смелость любить недоступное, про мою резкость и одновременно беспомощность, про свободу выбирать, страдать или быть счастливой, про моего мужчину, и все же это было еще о чем-то важном, чего я до сих пор не знала. Казацк, с его степями, высокими тополями вдоль колхозных полей,  речками и ставками с каменистыми берегами, шумом ветра в деревьях, остался в прошлом. Солнце стало соленым, и легкий ветерок намекал, что там, далеко от берега, он мог проявлять власть и жестокость, а здесь, на берегу, он с нежностью тихо ласкал твои волосы и кожу, и вода вторила ему, мягкая, чистая, но я чувствовала, что она знает, как разрушать корабли, города и судьбы… Море распахнуло мне душу и что-то нащупывало в моей, и я уже знала, что познаю все его тайны — как подчинить себе или как оставить о счастье лишь воспоминания.  Оно могло вылечить, могло убить, могло показать, что такое любовь, и рядом с морем можно узнать свою судьбу.

В доме теть Вали нас с маленькой Ритой положили в проходной комнате, а остальные дети с тетей Любой жили в гостиной. Рита сразу уснула, и я долго лежала одна без сна на диване, смотрела в низкое окно на улицу, в окно светил фонарь, но казалось – луна. Собаки перегавкивались всю ночь, как в Казацке, хата была далеко от пляжа и моря слышно не было. Но море уже случилось. Оно учило одиночеству.

Каждое утро, пока шумел наш пионерский лагерь, тетя Люба разгребала детей и рассовывала по сумкам продукты, чтобы идти на пляж, а я готовила на чужой плите обед. Пока я кашеварила, тетя Валя на кухню не заходила, и я чувствовала себя в ее хозяйстве, как забравшийся в дом вор. В столе я нашла потрясающую для молодого художника вещь: огромную разделочную доску. Это стал мой доморощенный мольберт. Вряд ли тетя Валя понимала нужды художников, однако молча мне кивнула, разрешая взять свою доску. Также я стащила бельевые прищепки, чтобы держать бумагу на мольберте.

Прожили мы на море семь дней – ровно на неделю отдала нас баба Вера тете Любе, и каждый день я молча общалась с морем, и каждую ночь фонарь, как луна, освещал мне желтым светом окно.

— Так быстро время прошло. Вроде только приехали, — грустила я за чаем накануне отъезда.

— А что тебе там в Казацке делать. Оставайся, — как ни в чем не бывало, заявила тетя Люба, положила в рот карамельку и запила ее чаем из чашки с парусником.

— Как оставаться? Одной? Тут? С теть Валей?

— Ты не ребенок. Что с тобой сделается? Поживешь, сколько захочешь и домой. Еда есть, деньги на билет есть. Оставайся. Баба Вера без тебя обойдется. А Валя тебе никто, просто не чипай ее.

Я удивилась, что тетя Люба обратила внимание на мои непростые отношения с бабой Верой, встав к тому же на мою сторону, но больше всего меня поразило ее мне доверие. Она была по-настоящему доброй и ответственной. Что она скажет бабе Вере по приезду в Казацк, я даже думать боялась. Однако тетя Люба искренне считала, что в своем возрасте я могу передвигаться, как мне угодно. И я вдруг ощутила, что я – свободна. Что мечты сбываются.

Тетя Люба молча допила чай и отправилась спать.

Утром она сообщила тете Вале, что уезжает, а Анюту оставляет погостить еще. Тетя Валя почему-то не побежала выбрасывать мои вещи, а ушла по своим делам. А я сныкалась на пляж.

Я шла по улицам Очакова, и сегодня они стали другими. За моей спиной больше не было тети Любы. Навалившаяся свобода вычистила мелкие желания. Я была сильной и одинокой. Я помнила Мишу, его руки, его глаза, его челку, и не было никакого шанса с ним увидеться, и мне казалось, что его лицо мелькает в толпе, ловила его силуэт среди людей на пляже, видела прозрачность его глаз в небе. Мы с ним не виделись год. Еще один год моей тайны о нем.

Я рисовала на пляже людей, чаще женщин. Женщины все были с комплексами по поводу своей внешности и просили нарисовать их «лучше, чем в жизни». Но я рисовала их, как видела. Они были искренние, они раскрывались мне, как врачу, раздевались до души и взглядом просили снисхождения к любви. И я восхищенно рисовала их портреты, не понимая, почему их красоту видим только я и их мужья, сидевшие рядом.

И я слишком часто позволяла себе мечтать о Мише.

На второй день я не пошла на море и лежала грустила на своем диване. Было очень жарко. Заняться было нечем. За стеной была злая тетя Валя со своим вечным давлением. Изучив все углы своей комнаты, я не особо нашла там сочувствия и пошла на кухню. Приготовила борщ, оплошно полный красного перца и неизбежно — моей несбыточной любви. Испорченный борщ остался на плите, а я ушла на пляж. Меня ждали мои женщины.

Она была утонченная. Как принцесса, как царевна Анастасия. Длинная шея, четкая лепка лица, идеальные скулы – и глаза, серые, с печалью, со вспыхивающей надеждой при взгляде на меня, как у всех женщин, которые мне рисовались на портрет. Она хотела увидеть на бумаге свою красоту, которая не давалась ей в зеркале. Ее красота и счастье ускользали от нее, и она хотела заверений, что ее можно любить, что она прекрасна. Ее муж сидел рядом и курил, задумчиво глядя на море. Я знала его тайну: он любил свою жену и изменял ей. Он не хотел терять свою свободу. Его зеленые глаза искрились шалостями и приключениями. Я злилась на него.

— А вы можете сделать покороче нос? – спросила меня царевна Анастасия.

— Могу, — ответила я. – А зачем? Вам не пойдет короче. У вас нарушатся пропорции лица.

Все же я изменила нос: не я оказалась тем художником, который нарисует ее, как она есть. Когда-нибудь царевна расстанется со своими комплексами и сможет, наконец, устроить мужу скандал по поводу его измен.

— Спасибо, — она с улыбкой приняла портрет и дала мне деньги.

Я  тут же потратила их на бутылку жигулевского пива. Села на песок, куда пришлось. Пиво было холодным, но невкусным.  Дешевым. Я поставила его между колен и смотрела на море.

— Девушка, я видел, вы художник? Нарисуйте меня, — ко мне подошел молодой человек в белых модно рваных джинсах и расстегнутой гавайской фиолетовой рубашке и бухнулся на песок рядом.

Я пока не хотела никого рисовать. Еще жила своей Анастасией. Я отвела взгляд от моря на молодого человека. Передо мной сидел Миша. С белой челкой, с сумасшедше радостными глазами, улыбался и сидел в такой же позе, как я – расслабленно и руки на коленях.

Первую минуту я смотрела на него, никак не контролируя свои чувства, смотрела, смотрела, не стесняясь, не думая, как выгляжу, кажется, открыв рот, лихорадочно собирая рассыпавшееся по всему пляжу свое сердце. Наконец, ответила ему:

— Молодой человек, я вас уже рисовала. В Казацке. Разве не помните? – Я не знала, как с ним поздороваться. – Что ты тут делаешь? — запнувшись, добавила я.

— Приехал на море. Каждый год езжу, — ответил он просто.

— К тете Вале?

— Ну да, – согласился он, но глаза его говорили о другом.

Я вдруг ощутила надежду, что у нас с ним могут быть отношения.

— Пиво хочешь? – протянула ему свою бутылку.

— Это же буратино, а не пиво. Пойдем купим хорошее.

— Ну пойдем.

Он подал мне руку – руку! сильную, почему-то уже загорелую, с гладкой кожей – и мы пошлепали по песку к кафешке. Руку он сразу убрал. От него приятно пахло какой-то мужской водой.

Он купил «баварию» и вскрыл обе бутылки встроенной в бар кафешки открывалкой. Пиво было потрясающее.

— Я люблю светлое, — сказала я. Мы сидели на песке в тени береговых акаций и смотрели на море.

— Буду знать.

— И арахис, — обнаглела я.

— Шо, купить?

— Нет, — рассмеялась я.

— Ну смотри. А то ж куплю.

Больше мы не говорили. Потом он разделся и пошел купаться.

Его спина за год стала шире. Я не стала ею любоваться и легла навзничь на песок. Не закрывая глаз, смотрела в палящее небо. Чайки кричали о том,  что будет у нас с Мишей дальше.

Ужин – мой жгучий борщ о любви – мы притащили в комнату и навернули каждый по две тарелки.

— Я ночью с дедом приехал в Казацк, узнал, шо тетя Люба возила всех на море к теть Вале, и ты до сих пор тут. Я побежал на станцию и взял билет до Николаева на утренний автобус и потом сюда. Даже не ел.

«Интересно», — подумала я. Все-таки он ко мне приехал или на свое море к своей волшебной тете Вале?

Едва сдерживая смех, я забрала у него пустую тарелку, отнесла всю грязную посуду в кухню и стала ее там перемывать.

Миша зашел, открыл форточку и сел под ней за стол.

— Завтра покажу тебе местный дикий пляж. На скалах.

Во рту страшно жгло.

Я улыбнулась ему и ушла в свою комнату.

Миши было так много, что я отстранялась от него. Я была ошалевшая от него. Какое-то время я в кровати смотрела на фонарь в окне и потом уснула без единой мысли в голове.

 

Утром мы пили чай в кухне под форточкой. Я спросила Мишу, как к нему относится теть Валя.

— Обычно. Она ж меня с детства знает.

— Это хорошо, что она хотя бы тебя не ненавидит.

— А тебя ненавидит?

— Терпеть меня не может.

— Ты же настырная.

— Я? В чем это?

— Такой характер. Во всем. Носишь короткие шорты. Тетя Валя другого поколения.

Я сунула в рот застарелую печеньку из пачки, которую мы нашли в облезлом буфете, и уставилась в свою чашку. «Шорты как шорты. Причем тут настырная.»

Миша встал и начал рыться в кухонном столе.

— Сковородочку бы мне. С толстым дном. Есть такая?

— Может, и есть. Я готовлю на вон той алюминиевой. Чугуниевых не видела тут.

— Не может быть. Сейчас поищем, — сказал он и глубже погрузился в стол, встав для этого коленями на деревянный пол. Он был без своей рубашки, в жестких джинсовых шортах, которые врезались на талии в его загорелую кожу.

Сковородка нашлась, и Миша заявил, что в благодарность за вчерашний борщ сегодня он меня кормит. Жарит картошку по своему особому методу. Помогать себе он запретил. Я сидела за столом и не знала, куда деть руки. Я хотела видеть его глаза, но они прятались в тени от челки.

— Самые сложные блюда — это простые блюда, — постоянно убирая челку с глаз, говорил он, сидя на маленьком стульчике за чисткой картошки. — Плюс-минус секунда — передержал, недодержал, — все. Возле них надо буквально жить. Вермишель, картошка… непросто их сделать. Та же самая пюрешка — не сварить с наскока. В комбайне пюрешку делать — кощунственно. Только толкушкой, а это время.

«Он целый повар, — подумала я. — С философией». Лично мне было все равно, как жарить картошку или варить макароны. Картошку он почему-то нарезал мелко-мелко.

«Это что, новая мода так крошить?» — молча удивлялась я.

— Вот такая нарезка дает самую вкусную картошку. Если сорт, конечно, правильный, — мешая в миске картошку с солью, отвечал он мне вслух, как всегда, зная, о чем я думаю.

«И какой это сорт, интересно?» — вставила я свою мысль.

— Сорт, видимо, не тот, что нужен, но мы с тобой поэкспериментируем, – сказал он как будто картошке, но я знала, что он опять прочитал мои мысли.

Он крутился у плиты, пока особая картошка жарилась.

— Повар от плиты не отходит! – орудовал в сковородке найденным в столе каким-то плоским половником. — Готово! Жаренная по уникальному способу картоха неизвестного сорта! – гордо, с полотенцем на широченной голой груди, провозгласил Миша. Его светлые глаза под челкой сверкали. Мне уже давно хотелось его поцеловать. Но пришлось есть картошку.

На столе уже стояли две тарелки в старых темных трещинах, и каждая порция была с горкой – желтой зажаристой картошки.

Картоха оказалась потрясающей, с корочкой, хоть и неведомого сорта, быть может, неподходящего для такого уникального способа жарки.

Я отставила свою тарелку недоеденной и, сложив руки под подбородком, смотрела, как он уминает свою.

— Пойдем на пляж?

— Доедай, — указал он мне вилкой на мою тарелку.

— Не-не, вечером.

 

Мы пробирались по песку и камням, камни были все больше, и вот мы наткнулись на скалы, и дальше пути не было. Позади было море, со всех сторон скалы. Это был грот, и Миша знал о нем, а я была с Мишей заодно в его желаниях. Его рука держала мою, и мне казалось, что я парила над землей, не касаясь камней.

Внутри было тепло, сверху сидели звезды, как крыша, как купол, закрывая нас от всего мира. Я отпустила Мишину руку. Он ушел к воде. Море тихо шуршало волнами. Оно шепотом рассказывало мне о моем счастье. Мое белое платье светилось в темноте ночи пятном, и я сидела долго-долго на холодном песке, ожидая, пока Миша накупается. Он вылез из воды и стоял, мокрый, напротив меня. Он был как бог Шива из индийских сказок. Я чувствовала его душу так близко, она мерцала в его глазах, теплела в его губах.

— Тебе понравится.

И мы провели на этом берегу целый день.

К вечеру море стало другим. Я опять пошла купаться. Вода была черная, и дна не было. Закрыв глаза, плавала в этом странном темном море вверх, и вниз, без разбору. Наверное, так живут дельфины. Не чувствуют свое тело: только свое сердце и свободу. Только выбравшись на берег, я поняла, как уморилась.

Мы лежали на песке в метре друг от друга. Звезды плотно покрывали небо. Было, наверное, около двух часов ночи. Миша был рядом и одновременно недосягаемо далеко от меня.

Неожиданно я проснулась от прикосновения его руки.

— Пойдем. В хате будем спать.

— Я заснула.

— Я вижу, — улыбнулся он, нежно глядя на меня.

Обратно дорога была в гору, камни под ногами сыпались вниз, шум был слышен далеко вокруг. То в одном дворе, то в другом, почуяв нас, лаяли собаки. Чем выше мы поднимались к своей хате, тем громче они заливались. Шарик, собака тети Вали, гавкал на самом верху, видимо, уже давно, он был привязан цепью к проволоке, проходившей по всей длине двора, гавкал и замолкать не собирался. Внезапно путь нам преградила тетя Валя.

Она стояла на пороге хаты и кричала почему-то только на меня, хотя я, как могла, пряталась за Мишу. Наконец-то у нее выдалась возможность высказать мне все, что она обо мне думает. Я испуганно моргала, а потом тихо заплакала. Она не могла видеть нас как следует: свет был выключен. Тетя Валя кричала, что я не дала ей спать. Мы молча слушали ее. Миша, кажется, улыбался.

— Все толстые – добрые, — сказал он, когда тетя Валя наконец исчезла в темноте хаты. – Она завтра не вспомнит, что сегодня мы ей не дали спать. Тем более что после такого концерта у нее наверняка разыграется давление, и она будет лежать завтра весь день.

Мы стояли в тишине, собаки продолжали ругаться. Уже не на нас, а вторя хозяйке. Мы тихо прошли в большую комнату.

— Зажгу свечку, — сказал Миша и пропал в темноте куда-то в стену. Я боялась оставаться одна, ожидая потворного нашествия тети Вали, но она не пришла. Зато из стены выплыло пятно огня, и за ним Миша. Он нес горящую свечу и тащил старую гитару.

— Сейчас я тебе сыграю ритмы моря.

— Гавайские? – прошептала я.

— Нет, баллады разных металлических групп.

Я испуганно заморгала, ведь тетя Валя вряд ли еще спала. Разбираться с ней совершенно не хотелось. Когда Миша начал петь, я о нашей толстой хозяйке незаметно забыла.

Он сидел на полу и тихо играл свои баллады. Я впервые слышала, как он поет. Его голос не был сильным, но он был переполнен любовью то ли ко мне, то ли к балладам. Миша пел, струны нежно тренькали и иногда не в такт звенели. Я сидела, прислонившись к тонкому ковру над своей кроватью, чувствуя спиной холод стены. Свет от свечи метался по Мишиному лицу. У него были тонкие пальцы. Я хотела, чтобы они были моими. Я хотела уметь петь. Я хотела быть Мишей. Я вытащила свою подушку и легла, одетая, на нерастеленную кровать. Нагретая солнцем кожа таяла в любви баллад, которые звучали совсем не по-«металлически». Я уснула, остро ощущая, как горят кожа и сердце. Меня давила незаконность моего счастья, то, что сплю, не раздеваясь, что нахожусь в чужом доме без одобрения хозяев, и что мужчина рядом не мой. Я поняла, что мне хотело сказать море.

_____________________________

Автобус на Николаев подъехал на посадку, обдав нас горячим воздухом и пылью, Миша затащил две сумки, мою и свою, внутрь. Мы сели в начале салона, где было неудобно коленям. Они упирались в пластмассовую перегородку к водителю. Я сидела у окна, не смотрела на Мишу рядом. Мы ехали в Казацк. Грязная шторка трепыхалась за окном на прощание Очакову. Водитель у себя в закутке слушал кассету с шансоном. Миша ехал с каменным лицом. Я знала, что он не рад музыкальным предпочтениям водителя. Я вспоминала тихие металлические баллады и мне казалось, что вчера ночью в комнате был бог Шива. Солнце томило жаром стекла окон автобуса.

Море накатывало волны в наш грот без нас.

 

Следующий рассказ “Повторить вверх”