Сегодня был последний день моего прошлого. Одиннадцать лет я был государственным. До семи лет я был мамин. Папы не было, а мамин – был. Не уверен, что мама всегда помнила, что я у нее был. Жизнь с мамой приучила меня быть невидимым. Не плакать, не ныть, не мешать. А еще ждать. Ждать я умел. Мама всегда возвращалась. В своем детском деле я прочитал, что однажды мне пришлось ее ждать пять дней. Когда она все-таки не вернулась, я стал ждать своего восемнадцатилетия уже в детдоме. Я знал, что мне от государства будет положена квартира. Сегодня я вышел из детдома и сел на электричку, чтобы до нее доехать. Сегодня пришло мое настоящее. Мама давно умерла. Не уверен, что она вспомнила, что оставила меня в подъезде. Я плохо помню этот момент. Наверное, я просто сидел и ждал. Была зима, но в подъезде было тепло, а потом помню машину, в которой меня везли, а потом – группа, как в детском саду, и много детей. С большим зеленым ковром на полу. Мамы я больше не видел.

Но это было неважно. Как только я попал в детдом, у меня появились новые предметы и люди для ожидания. Это была любимая первая учительница в школе, Дед Мороз на Новый год, приезд волонтеров. После волонтеров иногда появлялись взрослые из своего взрослого мира, и кого-то из наших увозили в семью, и потом, когда я понял, что я для волонтеров тоже невидимый, – я просто стал ждать своего восемнадцатилетия. Чтобы уехать во взрослый мир уже самому.

Электричку натопили, было жарко, как всегда было жарко в наших комнатах. Не люблю жару. Я повесил куртку на крючок сверху и ехал, обнимая свой рюкзак. В рюкзаке было мое прошлое. В сумке рядом – одежда, обувь и две моих книги. Все подарки от детдома я выбросил. Осталиись всегда стоявшие часы и открытка «С днем рождения!» якобы от мамы. Открытку я просто нашел на улице. В ней было написано “С тринадцатилетием, сыночек!”.  Своего тринадцатилетия я ждал особенно. И в день, когда мне исполнилось тринадцать, я получил поздравление от мамы% достал из-под матраса и прочитал поздравление как будто в первый раз. Я плакал от счастья. А часы мне подарил один дед в поезде, когда мы детдомом ехали в лагерь на море. Снял с руки и подарил. Сказал, от отца достались, войну прошли. Они были сломанные, но он их носил как талисман. А потом отдал мне. Сказал, они будут меня хранить.

Меня зовут Антон. Электричкой от Васильевска, где стоит детдом, до Нижних Песков – полтора часа. Там моя квартира. Мне сказали, что она называется «хрущевка». Я там уже был. Третий этаж без лифта. В квартире нет мебели. Только газовая плита на кухне. Есть матрас в комнате и унитаз с раковиной в туалете. Даже ванны нет. Но это неважно. Важно, что я приеду и положу все свое просто рядом с собой. И никто их не украдет, не испортит, и не посмеется надо мной.

Нижние Пески – это поселок городского типа. Сокращенно «п.г.т.». Моя другая родина. Уже месяц я стажируюсь на Нижнепесковском машиностроительном заводе слесарем. Завод производит дизельные автопогрузчики. Я очень люблю эти маленькие машинки. Вообще я хотел быть водителем автопогрузчика, но в училище не было мест, и меня взяли на слесарный. Обещали, все равно на заводе будем работать везде. Завтра мой первый рабочий день. Я взрослый. У меня есть работа и квартира. Я не отличаюсь от обычных людей. Но на самом деле я другой.

Больше всего я хочу стать обычным. Без клейма «государственный». В глубине души я знаю, что я безнадежен.

Станция «Нижние Пески». Фонари здесь похожи на те, что были в одном фантастическом романе. Книга была без обложки, и я до сих пор не знаю, как она называлась и кто автор. В библиотеке детдома тоже не знали, что это за книга. Я нашел ее в коробке, где хранились старые, рваные книги. Сюжет был скорее необычный, чем интересный. А фонари запомнились. Невысокие, абсолютно белый свет, на длинных лампах – решетка. Дорожки посыпаны песком. Песка в Нижних Песках навалом.

От железнодорожной станции до моего дома номер пять – минут десять ходу. Я хочу собрать друзей на новоселье. Но не соберу. Так уж вышло, что друзья растерялись. Еще в прошлом году были Родя, Иван, Сашка. Леночка. Леночку любили все. Леночка умерла. Пацаны разъехались. Интересно, в «п.г.т.» мое государственное клеймо исчезнет?

Меня обогнала девушка. Юбка, колготки, черные длинные сапоги выше колен и яркая голубая куртка. Шапки не было, волосы были белые. Она спешила. Обернулась на меня, глянула лукаво, побежала дальше. Интересно, ведь я теперь могу водить девушек на свидания. Я взрослый, у меня есть работа и квартира. Я могу делать, что хочу. Я даже могу больше не быть государственным.

Я услышал женские крики и матерную ругань уже у своего дома. У подъезда валялась ярко-голубая куртка, на газоне крутилась толпа. Мелькали белые волосы и колготки. Я знал, что будет дальше. Лед. Меня накроют лед и ненависть, а дальше как кому повезет. Обычно везло мне: я умел драться и дрался до последнего. Страха не было. Страха я вообще не испытывал никогда. Моим врагом было одиночество, а спасением – холодность. Но не страх. Лед внутри меня разорвался, и я бросился спасать ее. Было абсолютно очевидно, что с ней беда.

– А ты куда? В очередь, сука! – я хорошо понимал, что надо до нее дорваться. А там видно будет. Драться я умел.

– Это кто это у нас тут? – меня сбили с ног. Удары ногами я чувствовал как не по мне. Беседу я не поддерживал, я видел только белые волосы на снегу. Девушка кричала, пытаясь вырваться.

– Дрон, дай ему! – мне удалось отползти от наносящих мне удары ботинок, я вскочил и рванулся к ней. Но не успел. Земля вдруг ударила меня в затылок. Я отрубился.

Очнулся я от холода. Я не ощущал свое тело. Нет рук, ног, нет спины, груди. Я попробовал посмотреть вправо-влево: получилось. Но в голову ударила боль. Повернулся животом вниз и уткнул лицо в снег. Боль отпустила: я перестал чувствовать лицо. Я все еще лежал на газоне.

Пять метров до своего подъезда я полз долго. Достать из кармана ключи даже не надеялся. Пальцы не слушались. Из подъезда вышла женщина, бросила на меня презрительный взгляд, прошла мимо. Каким-то чудом я успел задержать дверь и вполз в свой дом на четвереньках. Через полчаса на кафеле пола я отогрелся и поднялся к себе в квартиру.

«А что, так и должно быть. Ты же с клеймом. Все не как у людей». Новая жизнь была ошеломляюще похожа на старую. Я с трудом снял ботинки, бросился прямо в верхней одежде на матрас и уснул.

Последней моей мыслью была, закрыл ли я дверь квартиры, а первой, когда проснулся, чем воняет матрас. Пофиг, что с белой девушкой? Ведь та женщина на газоне была та девушка? Да, конечно. Она была маленькой, такая невысокая, не толстая. Красивая.

Я резко сел. Боль долбанула в затылок. Я застонал и просидел несколько минут, ожидая, пока боль немного утихнет. Потом встал и пошел в ванную. Скинул по дороге на пол куртку. Сумка валялась там же. Рюкзака с сокровищами не было. Я умылся, надел куртку и пошел вниз. Искать рюкзак и девушку.

Внизу рюкзака не было, зато стоял полицейский УАЗик. Я встал у газона. Соображал я плохо. Болела голова. Мне все еще казалось, что мне холодно. Может, я был болен. Один из полицейских подошел ко мне. Дальше было неинтересно: выяснив, что я, как минимум, свидетель преступления (у меня внутри опять взорвался лед борьбы), меня посадили в УАЗик и отвезли в отделение.

В отделении мне выдали мой рюкзак, я его признал, отдали без заморочек и почти без писанины. Установили мою личность, посмотрели мою местную регистрацию. Я спокойно выслушал, что было групповое изнасилование, я свидетель по делу, преступники неизвестны.

– Показания как потерпевший давать будете? – лысый, средних лет полицейский с каким-то рваным лицом и тремя маленькими звездочками на погонах не испытывал ко мне никаких чувств. Я к нему тоже.

– Буду.

Рассказал, что видел и что пытался сделать. После все записал. Вышло на половинке листа.

– Дайте адрес девушки.

– Не положено, – полицейский заполнял бумаги.

– Да наша местная шалава это. Лизка. Отец у нее наш постоянный гость, – сказал еще один полицейский, черноволосый, молодой, в джинсах.

Полицейские заржали. Я мотал на ус.

– А где она живет? – боль опять тупо била в голову. Лиза. Значит, Лиза. Лиза, Лиза.

– Ты как ее успел рассмотреть-то? Лучше бы ты нападавших рассмотрел.

Я молчал. Чувствовал, что здесь нет друзей ни моих, ни Лизы.

– Телефон есть? Где телефон? Почему не написал? – лысый со звездочками неприязненно протянул мою бумагу, – пиши.

Впервые в жизни я записал свой номер телефона. Мечтал, как буду давать номер новым знакомым девушкам, а вышло – ментам. Расписался. В четырнадцать, получая паспорт, я долго придумывал роспись. Ведь она на всю жизнь! Надо красиво. Чтоб сразу узнавалась. Антон Сергеев. Сергеева – такая была фамилия матери. Значит, какой-то мой прапрадед был Сергей. Свидетельство о рождении она потеряла. Мое отчество нашли уже в ЗАГСе. Сергеевич. Может, мать записала меня Сергеевичем, не желая заморачиваться с поиском отчества? Так или иначе, Сергеем для меня остался мой далекий дед. Возможно, тот, который прошел войну и передал, пусть таким странным способом, через чужих людей, мне свои часы.

– В больнице она, – сказал чернявый, – тебе самому в травмпункт не надо? Свитер сзади в крови.

Я молча оделся и вышел.

«П.г.т.» – это лишь поселок, и больница в нем одна. Конечно, я не надеялся, что мне дадут квартиру в Москве или другом большом городе. Хорошо, что она, квартира, вообще мне как сироте была положена. Пусть без ванны, мебели и штор. С квартирой получается, что я больше не государственный. Я теперь свой. Я знал, что многие детдомовцы продавали свои полученные от государства квартиры и спивались, либо заканчивали жизнь в трущобах наркоманами. Я точно знал, что это не мой путь. Квартира на третьем этаже была одним из моих сокровищ, подарков, которые я выцепил у жизни и отдавать не собирался.

Прохожие на улице мне показали, где больница. До нее было полчаса ходу пешком. Автобусов в п.г.т. я пока не видел. Да и куда здесь ездить на автобусе? Все рядом.

В больнице я понял, что не знаю фамилии Лизы. В регистратуре равнодушная медсестра с лицом моей последней школьной учительницы (мы называли ее селедка) ничем не могла мне помочь. Я сел ждать в вестибюле неизвестно чего. Примерно через час селедка ушла, а на ее место села другая медсестра, пожилая, толстая, добрая. Она с участием выслушала меня, выяснив, зачем мне нужна некая Лиза, и отправила меня в процедурную. Там мне обработали рану на голову, дальше повели на рентген, в общем, из больницы я вышел с диагнозом «сотрясение мозга» и сведениями, где живет Лиза. Потому что из больницы она по неизвестной доброй медсестре причине выписалась еще днем. И отправилась своим ходом домой. Во всяком случае, я очень на это надеялся. Адрес я получил.

Лиза жила в соседнем подъезде моего дома на первом этаже. Неудивительно, учитывая, где мы «познакомились». Я зашел в ее подъезд, изучил дверь квартиры номер один, вышел, прикинул, куда выходят ее окна. Они выходили во двор. Как раз на тот самый газон. Мои окна были на другой стороне дома. Стоя перед старой, крашенной, как и весь подъезд, общей коричневой краской дверью, я позвонил в разболтанный звонок. Моя дверь была обляпана таким же цветом. Я подозревал, что Лиза не из обеспеченной семьи. Особенно, если учесть, что ее отец (а может отчим?) регулярно курсирует между домом и отделением полиции. Я даже не знал, сколько ей лет. Мне самому было девятнадцать. Год после совершеннолетия детдом выбивал мне квартиру, которую местные власти почему-то не хотели мне оформлять. Детдом победил, и вот я здесь. От армии у меня был желтый билет.

Дверь не открыли.

Я сидел дома, кипятил на плите кастрюльку с водой на чай, смотрел в окна, потом спал. Вечером сходил на станцию, где был продуктовый магазин, купил Лизе яблок и печенья. В ее подъезде не работал домофон. В моем, как ни странно, он был исправен. Поднявшись на  четыре ступеньки, отделявшие площадку первого этажа от предбанника подъезда, я услышал крики. Из ее квартиры. Значит, сейчас отец дома. Я позвонил в дверь. Крики продолжались. Мужской голос материл женщин, судя по употребляемым обращениям. Лед во мне уже давал о себе знать. Я стал ломиться в хлипкую дверь, но пока что достаточно интеллигентно. Дверь не открывали. Я позвонил соседям в дверь справа. Она сразу же открылась.

– Чего тебе? – на пороге стояла пожилая женщина в вязаной длинной кофте, накинутой на халат и в стоптанных тапочках.

– Помогите, пожалуйста, – четко сказал я.

– Чего? – округлила глаза соседка. Из-за ее спины выглядывал мужик, тоже в домашней одежде, но выходить на площадку не спешил.

– Слышите, там скандал.

Женщина зло рассмеялась:

– У Левки каждый вечер скандал. Если он не в отделении.

– А Лиза дома? – рискнул спросить я.

– Да откуда же я знаю? Жених выискался. У нее этих женихов! Постучи и узнаешь, дома ли твоя Лиза, – ехидно добавила она и захлопнула дверь.

«По крайней мере, адрес, кажется правильный», – подумал я и снова стал стучать в квартиру номер один. «Сколько же ей лет?», – думал я.  Вдруг дверь, наконец, распахнулась, но со мной никто разговаривать не стал. Средних размеров мужик, в тонком рваном свитере, растянутых трениках, но зато в валенках, ломанулся мимо меня вниз, на выход из подъезда. На ногах он стоял неустойчиво. В коридоре квартиры стояла женщина лет сорока и кричала матом на мужика. Она тоже была пьяная. Лизы видно не было. «Мать, видимо», – подумал я. На меня она внимания не обращала. Продолжая кричать и забыв закрыть дверь, пошла вглубь квартиры. А я зашел на порог. Женщина все кричала и гремела на кухне посудой. В коридоре было темно. Я прошел дальше и увидел две двери, идущие в комнаты. Одна была открыта, там был беспорядок, валялись бутылки, разбросанная одежда и перевернутый стул. В комнате никого не было. Я обернулся и тихо постучал в другую дверь.

– Лиза, открой. Пожалуйста.

Больше всего я боялся, что Лизы все-таки нет дома. За дверью было тихо, я ничего не слышал.

– Лиза. Пожалуйста, –  я снова постучал, и дверь открылась. Девушка с теми самыми белыми волосами и о, чудо! с тем же самым лукавым взглядом, быстро всмотрелась в коридор в сторону кухни, затащила меня в комнату и закрыла дверь на замок.

– Привет. Ты кто? – спросила она меня, запахнув поплотнее кофту и сложив руки на груди.

Я молчал, разглядывая ее. Лукавые глаза, да. Белые, какие-то искусственные волосы. Такие волосы были у наших снегурочек на детских утренниках. Маленький рост. Мой рост был метр восемьдесят пять, а ее, наверное, не больше метра шестидесяти. И запавшие от синяков глаза. Оба подбитые. Губы в ранках.

– Тебе в больницу надо, – я отвернулся.

– Ты кто? – повторила она.

– Свидетель. Я написал все в полиции.

– Ааа… понятно, – Лиза тоже отвернулась. Достала с полки сигареты, закурила, – это был ты? Мужик какой-то дрался с этими уродами, я помню.

– Почему ты ушла из больницы? – я не мог себя заставить спросить, как она себя чувствует после того, что случилось.

– Потому что жрать охота, а там не кормят, –  она улыбалась. Я был потрясен.

– Слушай, пойдем в больницу, я тебя отведу. Я вот принес тебе, вот, – я торопливо достал из рюкзака яблоки и печенье. Лиза смотрела удивленно.

– Спасибо, конечно, но этим не наешься. Это к чаю. Извини, сейчас чаем угостить не могу. Кухня занята.

– Одевайся. Нельзя тебе дома. Пойдем. Там моя знакомая медсестра, она мне адрес твой дала. Пойдем, я тебе куплю еды, только скажи, что нужно. Пожалуйста. Тебе надо… надо синяки лечить.

– Точно. Только синяки и надо, – зло усмехнулась она, – А что, пойдем, – она закрутилась по комнате, покидала в пакет какие-то вещи, – значит, так, сначала в магазин, потом в больницу.

– Нет, я тебя доведу до больницы, а потом сам схожу в магазин, он все равно круглосуточный, я видел. Тебе помощь нужна.

Лиза посмотрела на меня уже без усмешек. Кажется, ей действительно нужна была помощь. Она как-то поникла и позволила мне увести ее из дома.

Добрая медсестра приняла Лизу без лишних вопросов и определила в ту же палату, где она была изначально. Я уложил ее в постель, бережно накрыл одеялом. Ушел на пост на этаже, но там никого не было. Спустился к своей доброй медсестре.

– На нее напали. Ей помощь нужна. Ее… изнасиловали, – еле выдавил я из себя.

Медсестра спокойно ответила мне.

– Да, у нее в карте все записано. Гинеколог осмотрел, назначил лечение. Да ты не волнуйся, ее положение не критическое, тем более что сама днем домой ушла. Девушка твоя?

– Д… да, – тихо сказал я. И понял, что верю в это всей душой, – ей надо быть в больнице. Вы ее не отпускайте, я сам ее заберу, когда врач разрешит.

– Прослежу, – глядя на меня своим добрым взглядом, сказала медсестра. «Светлана Ивановна» было написано на карточке, которая была сейчас прикреплена к ее халату.

– Спасибо, Светлана Ивановна, – можно мне к ней сейчас? Только в магазин сбегаю за продуктами.

– Иди, милый. Побудь с ней, конечно.

Я сходил в магазин, купил хлеба, сыра и конфет, поднялся в ее палату, погладил спящую Лизу по голове, постелил колючее одеяло на пустую кровать рядом и уснул.

Рано утром на осмотре зашел врач. Спросил, кто я, и потребовал удалиться. Я попросил Лизу больше не уходить из больницы, а для верности забрал ее вещи. По совету медсестры Светланы Ивановны. И ушел на работу.

Лиза пробыла в больнице неделю. Я работал на заводе, пил таблетки от головы, приходил каждый день вечером, но иногда успевал забежать в обеденный перерыв. Лиза была важнее обеда. Днем она была веселая и активная, а вечером испуганно молчала. Меня не насиловали, но я знал, что с ней. Ей было страшно. Очень-очень страшно. Я хотел, чтобы ей было хотя бы не одиноко и приносил ей каждый день разные шоколадки. Читал на ночь книги. Двое других пациенток в палате были не против. Я ей читал одну из своих двух книг, навсегда любимых, «Очарованного странника» Лескова. Я хотел, чтобы она ощутила уют, тепло далекой несуществующей жизни. Чтобы ей стало спокойно.

Через восемь дней врач уверил меня, что ей можно домой.

– Пойдем ко мне, – утвердительно сказал я. За время в больнице я рассказал о себе, кто я и откуда. Только не сказал, что на мне клеймо государственного. Увидит, так увидит. А нет – значит буду нормальным в ее глазах.

Она не видела.

О своих родителях она ни разу не спросила. О моих тоже. Мы были оба сироты. Ничьи.

Мы вышли из больницы (сегодня дежурила медсестра-селедка, и со Светланой Ивановной попрощаться не удалось) и через полчаса неспешным шагом были у меня дома.

– Вот. Заходи. Тут будешь спать пока.

– Где «тут»? – заглядывая в единственную комнату, спросила Лиза. В комнате было пусто. Матрас, заменявший кровать, лежал на кухне.

– Я куплю диван. Сегодня.

– Да? – протянула она со смешком, – где это ты его купишь в наших Песках?
– Найду. Располагайся. И еще. Надо сходить к твоим, забрать самые нужные вещи.

– Не хочу. Не надо мне ничего от них забирать.

– Ну как скажешь, – я уже грел чайник, – сейчас обедать будем. У меня консервы есть. Любишь тушенку?

Мы сидели на матрасе, на который я уже постелил новое белье и одеяло, и ели тушенку прямо из банки. Вилок не было, ковыряли по очереди ножом, заедали хлебом. Хлеб был вкусный, белый кирпичик. В детдоме нам почему-то всегда давали только батон.

– Так вкусно, – с набитым ртом весело сказала Лиза. Я был с ней согласен. Я не видел смысла в своей жизни, но увидел смысл в жизни Лизы. Она, хорошая, красивая, должна была быть счастливой. Пока я рядом – никто, никогда больше ее не обидит. Удивительное, терпкое чувство принадлежности охватило меня, и я почувствовал, что плачу. Плачу как-то по-особенному. Не так, как от одиночества в детдоме, и не так, как в драке от злости. И не так, как от холода у мамы дома. Почему-то, плача, я был счастлив. Я больше не был государственный.

Я был Лизин.

Навсегда.