В обеденный перерыв я нарезал себе бутерброды. Ходить в заводскую столовую я не хотел, пока не станет ясно, будет ли хватать моей зарплаты на жизнь. Обойдусь сухомяткой. В семь часов утра Лиза спала. Я тихо сгреб в сумку батон и сыр, оставил Лизе на подоконнике немного денег и вышел из квартиры.

– Привет, – в рабочем зале мне протянул руку парень лет двадцати, – новенький? Сергей, слесарь.

– Привет, – я пожал его руку, – Антон. Ээ… слесарь.

– Я в столовую тоже не хожу, – кивнул он на мои бутерброды, – но на стульчике, как ты, неудобно. Пошли в спортзал.

– Куда-куда? – удивился я. Но Сергей уже вышел из мастерской и шел куда-то по коридору. Я сунул недоеденный бутерброд к его собратьям в пакет и двинулся за ним.

Завод был старый, советский. Обшарпанные стены, не знающие ремонта, давно немытый кафель пола. Сергей толкнул одну из дверей в коридоре. За ней оказалось большое помещение. Посередине было два помоста, на которых лежали две огромных штанги с надетыми несколькими блинами по пять килограмм каждый. У стены стояли какие-то тренажеры с облезлыми пластмассовыми ручками. В углу – вешалка с одеждой, у дальней стены – грязные огромные окна во двор, спортивные маты, стол и два стула. И никого.

– Проходи, присаживайся, – Сергей указал мне на стол и стулья, – сейчас чайник поставлю. Наше место. Тут обедаем, занимаемся, иногда ночуем, когда домой не пускают, – усмехнулся он.

Я молча сел у стола. Сергей возился с чаем. Взгляд приковывали штанги.

– Откуда такое добро в Песках?

– Списанное из Тульского городского спорткомплекса. Наш директор бесплатно доставил поездом, думал сделать спортзал на заводе, только никому оно не надо, оказалось. Год во дворе лежало, а потом мы с ребятами сюда приволокли заниматься, почистили, отмыли. Присоединяйся.

Это было удивительно. Грязные, старые тренажеры, ржавые грифы и блины штанги. Совершенно доступно, качайся не хочу. Мощное железо спокойно и достойно лежало на полу, предлагая попробовать свои силы.

– Покажи.

– Давай после смены. Ребят обычно немного, места всем хватает.

Я кивнул, мы выпили чай, я поделился с Сергеем бутербродами.

Вечером в «спортзале» набралось шесть человек. Было просторно. Я никогда не держал в руках штангу, а заниматься на тренажерах даже не мечтал. В школе программа по физкультуре была обычная: волейбол, баскетбол, нормативы на силу, прыжки, бег, зимой – лыжи. Я любил все, а по утрам отжимался и приседал, качал пресс. Сергей показал мне несколько жимов, как делаются рывок и толчок на штанге. Я увлекся и только по дороге домой ощутил, что ушибленная голова не желает никаких физических нагрузок. «Ничего, потерпим, пока выздоровеет», – думал я. Железо! Это было неожиданно и приятно. Железо я почувствовал сразу. Руки, ноги, спина, грудь поняли нагрузку и хотели работать. Но меня ждала дома Лиза. По крайней мере, я на это надеялся.

Открыв дверь в квартиру, я ощутил запах еды. Борщ? Или суп… Оказалось, тушенная с мясом картошка. Голод. Лиза кинула на меня из кухни лукавый взгляд и продолжила хлопотать с тарелками.

На кухне, кроме картошки, обнаружился обеденный стол. Я округлил от удивления глаза.

– Ага, нашла вот, – улыбалась Лиза, – хозяйство у тебя так себе, прямо скажем. Обустраиваться и обустраиваться.

– Ты сама тащила стол? – в ужасе спросил я.

– За кого ты меня принимаешь, – расхохоталась она, – принесли грузчики из продуктового. За бутылку со свистом занесли.

– Но откуда?

– Не скажу, – хитро посмотрела на меня. – Садись. Тут и сидеть теперь есть на чем.

У стола стояло три новеньких табуретки с зеленой дерматиновой обивкой. Я растерянно сел.

Лиза поставила передо мной тарелку – тарелку! – положила ложку с забавной цветной инкрустацией на ручке, нарезала кирпичик хлеба. Я завороженно следил за ее движениями.

– А себе?

Она подошла ко мне, наклонилась и поцеловала.

– Я уже поужинала. Ешь давай. Поздно, спать пора.

Спали мы на моем единственном матрасе. Я с края, Лиза у стены. Я лег, уткнулся лицом в одеяло, стараясь не думать о Лизе и будущем.

Утром, стоя у двери перед выходом, я сказал в сторону матраса:

– Я сегодня так же, как вчера, задержусь немного. Мы с ребятами качаемся в местном спортзале, – и, стесняясь, посмотрел на Лизу.

Лиза, не открывая глаз, угукнула на меня снизу с пола.

– Там, знаешь, штанги, тренажеры… всякие… – понимая, что Лизе железо интересным быть никак не может, я замолчал. Железо, манящее весом, прячущее под ржавчиной свою силу, было только мое.

Лиза хмыкнула с закрытыми глазами. Мне стало окончательно неловко.

– Деньги на подоконнике, это все, что есть до зарплаты, – добавил я и вышел из дома.

День я возился у станка, ошибаясь и снова пробуя обтачивать рабочие детали, а вечером качал мышцы. Тело подчинялось мне, не подводило, я чувствовал нужную дозу нагрузки и держал самоконтроль. Я не рвал подъем, как другие ребята в зале, не орал на упражнениях, не злился, не спешил. Я знал, что сила во мне уже почувствовала свободу и просит, требует нагрузки. Травма головы меня пока тормозила, я терпел и ждал, пока организм растворит эту боль.

Через два месяца я был здоров. Штанги мощно бухались о помост и скакали, как мячики, отталкиваясь от резины специального покрытия, тренажеры гремели и звенели своими навесными железяками, пахли металлом. Так пахнет кровь, когда ее много. Я не спеша осваивал тренажеры и уже хорошо чувствовал штангу.

Каждый вечер, приходя домой, я обнаруживал новые приобретения Лизы: мебель, полотенца, посуду, шторы. Квартира, такая пустая и холодная, казалось, не была приспособлена под уют, однако волшебно преображалась в нечто, мне незнакомое. Больше всего мое жилье напоминало мне теперь коробки-дома, которые были у наших девчонок в группе. Каждая девочка имела одну, а то и несколько коробок из-под обуви, они были на вес золота. В каждой коробке были сделана из картона кровать, шкафчики, стульчики и жила кукла. Девочек на уроках труда учили шить одежду, и куклы у них были разнаряжены в пух и прах. Коробки склеивались друг с дружкой для создания многокомнатных квартирок. Моя квартира имела всего одну комнату, не считая кухни, конечно. На кухне мы давно не спали. У одной бабушки я купил и с помощью заводских пацанов притащил подержаный диван, немного лежалый, но вполне еще ничего, а мой матрас был беспощадно унесен на дворовую мусорку. На нем еще долго, несмотря на холода, днем спали местные алкаши. Я стеснялся спать с Лизой на одном диване, но Лиза заявила, что места для второго дивана в квартире просто нет. Я каждый вечер отворачивался от нее, а она подвигалась ко мне вплотную, клала свою руку на меня, и так мы спали. Я боялся пошевелиться и всю ночь лежал неподвижно, лишь бы не разбудить Лизу.

Она была маленькая, быстрая, хитренькая, как мышь. Ее глаза всегда смеялись. Я не выносил, когда она грустила. Мне было физически больно смотреть, как она мрачнеет лицом, когда речь заходила о ее родителях и родительской квартире. О том, что случилось в день нашей первой встречи, мы никогда не разговаривали, и я молча переживал ее горе, о котором ничего не знал, и не мог понять, как упомянуть об этом. Мы ходили гулять к речке Птани, иногда в единственный кинотеатр в Песках, в котором показывали сеансы два раза в неделю, и просто гуляли по магазинам. Я уже не представлял вечера без Лизы. Так прошло два месяца.

В тот вечер было тепло. Апрель вовсю капал и лился ручьями, в Песках было ни пройти ни проехать. Песок на дорожках превратился в непроходимую грязь. Лиза купила себе яркие резиновые сапоги и радовалась им, как ребенок. Исходя из печальных обстоятельств было естественно, что она жила у меня в квартире, но я не мог определиться, кто она мне: девушка, которую я спас, или просто моя девушка. Я забыл о своей детдомовской мечте встречаться со многими, многими девушками. Я не знал, что сегодня мне придется определиться с этим вопросом навсегда.

Мы поужинали ее чудесными домашними котлетами с картошечкой пюре (она всегда говорила на картошку «картошечка») и никуда не пошли из дома. Смотрели, валяясь на диване, какой-то сериал. Телевизор, разумеется, был занесен в квартиру стараниями Лизы.

– Завтра в больницу иду, – обронила Лиза невзначай посреди молчания.

Я испугался:

– Тебе опять плохо?

– Нет. Просто иду на аборт.

Я подскочил с дивана и молча смотрел на Лизу, которая полулежала на диване в свободной позе и явно не волновалась. По крайней мере, я этого не видел. Я соображал, что происходит. Соображал долго, но все же сообразил.

– Не может быть!

Она молчала. Встала с дивана, плотнее завязала пояс на халате. Ушла в ванную. Телевизор продолжал работать, но его никто уже не смотрел. Я побежал за ней, встал на пороге.

– Ну меня же не просто били тогда. Короче. Давай спать.

– Пожалуйста. Прошу тебя. Нет, нет! – я не мог представить себе, что с Лизой опять что-то будут делать.

– Мне что – рожать? После всего, что было? – она все-таки была потрясающе спокойна. Только лицо побелело и странно смотрелось на фоне ее искусственно белых снегурочных волос. В этот момент она была как мертвая царевна из сказки про семь богатырей. Я не понимал ее. Мне было безумно жалко ее. Я хотел ей подарить все, все, что я могу достать или заработать, отдать себя. Я не понимал женщин. Я никогда не понимал мать. Я не понимал всех этих женских и детских дел. Но я точно знал, что дети – это святое. От детей… от нас! – нельзя избавляться. Нельзя и все. Я бегал в коридоре туда-сюда и ощущал, что готов привязать Лизу к батарее, лишь бы не пустить в больницу.

– Лиза… милая… нет, нет! Не ходи туда. Нельзя, нельзя, – бормотал я, не соображая, как выразить свой протест.

– Ну ты глупый, что ли? Зачем тебе ребенок? А мне и подавно не нужен. Ты вообще в курсе, что я несовершеннолетняя?

– Да причем тут твой возраст, – я кажется, успокоился. Несовершеннолетняя? Уже неважно. Я понял, кто мне Лиза. Я любил Лизу. Как женщину, как жену. А значит, любил ее детей. Это были ее дети. А значит, мои. Я принял решение. Оно было тяжелое и упало, как падает на помост сброшенная с груди штанга. В этот момент я стал папой. И одновременно я ощутил себя снова маленьким мальчиком. Понял, что буду защищать того ребенка, которым, оказывается, я был до сих пор, и который странным образом был теперь ребенок Лизы, от всего мира.

– Лиза, ты завтра останешься дома. И послезавтра, и сколько потребуется времени до родов. И после тоже. Ты останешься со мной. Это решено.

Лиза фыркнула и расхохоталась.

– Тоша, ты кто такой? Полицейский? – она посуровела лицом. Разозлилась. Прошла в комнату, на ходу снимая халат. Я же успокоился еще больше. Я точно знал, что Лиза останется здесь. И надолго.

– Я иду домой, – одеваясь, Лиза не смотрела на меня.

Я молча встал, вынул из входной двери ключи, положил их в карман и сел на кухне за стол.

– Ты останешься здесь. Ложись спать, – я мрачно разглядывал купленную Лизой скатерть в голубой цветочек. Она вообще любила этот цвет. Я покупал ей голубые розы. Оказывается, розы можно сделать любого цвета, как мне объяснила продавщица в цветочном ларьке. Хоть голубые. Когда я принес ей розы в день своей первой зарплаты, она заплакала. Цветы ей подарили впервые. «Все у тебя, не как у людей, – сказала она, – розы и те синие», – а потом призналась, что синий – лучший цвет на свете.

Я был придавлен своим решением и сидел, как влитой. Лиза посмотрела на меня, замороженного, и поняла это. Она встала у косяка двери, спрятав руки в карманы. Как спрятавшись от меня, как заперев свою душу от меня.

– Хорошо, я уйду завтра. Не запрешь же ты меня в квартире. Не имеешь права, – и ушла в комнату спать.

Но я запер. Закрыл квартиру на ключ и ушел на завод. Я закрывал ее в квартире целую неделю. А потом Лиза сдалась.

– Я не знаю, зачем тебе это нужно. Ты смешной. Обещаю никуда не ходить и от ребенка не избавляться. Отдай ключи. Но ты же понимаешь, чей он.

– Он твой – значит, мой.

Мы сидели на кухне. Ужин был съеден, чай выпит. Прозрачные стеклянные чашки с остатками лимона стояли на столе. Лиза подняла на меня взгляд, взяла мои руки в свои. Что-то пыталась высмотреть в моих глазах, долго, с сомнением. Встала, неожиданно достала из серванта бутылку коньяка и оттуда же – стаканы с толстым дном.

– Единственное, что забрала из родительской квартиры. Бабушкины стаканы. Люблю их, – она держала в руках один стакан толстого стекла, потом налила нам по полстакана коньяка, – они из другого квартиры, бабушкиной. Остальное Левка пропил.

Я завороженно слушал. Лиза впервые что-то рассказывала о своей прошлой жизни. Пусть и про бабушкины стаканы. К алкоголю я относился равнодушно, хотя в школе мы пили часто, разными подпольными способами доставая не положенную нам по возрасту выпивку. Оказывается, Лева был отчим, мать вышла замуж второй раз, когда погиб отец Лизы, тоже алкоголик.

– Я тебе доверяю. Я буду рожать. Единственное, что хочу попросить в таком случае… – она замолчала на несколько секунд и уверенно продолжила:

– Убей их всех.

Она выпила свой коньяк, поставила стакан на стол и закрыла лицо руками.

Я не знал, что сказать. Не потому что испугался разговора об убийстве, и не потому, что сразу понял, кого она просит убить. А потому что увидел ее боль. И еще я понял, что Лиза взрослая. Возможно, с детства. И я тоже по-взрослому сказал:

– Хорошо.

И это было решение. Моя плата за новую жизнь с любимой женой. Я обнял ее и отвел спать.